Маркиз де Досриус, вдовец-миллионер, поднял трость в воздух и молча перевел дыхание. Как будто эта трость служила для того, чтобы его никто не мог перебить, пока он не отдышался. Когда дыхание восстановилось, маркиз опустил трость и продолжал свой монолог скучающего больного:
– Ничто не может сравниться с тем, чтобы иметь пару здоровых ног, вы уж мне поверьте: ничто не может сравниться с возможностью идти куда хочешь без посторонней помощи. Я отдал бы свое состо… то есть половину своего состояния за то, чтобы снова встать на ноги. Но доктора говорят, что ничего тут не поделаешь, так, Матеу?
– Да, господин маркиз.
– Ни доктор Виргили[152], ни доктор Шеффер[153], ни доктор – как бишь, его звали, а? – не знают, как вдохнуть жизнь в неподвижные ноги, так, Матеу?
– Да, господин маркиз.
Тут маэстро Перрамон, раскрасневшийся у очага и уже основательно поджаренный с одного боку, словно святой Лаврентий, воспользовался случаем вставить слово и заявил:
– Я к вам пришел, господин маркиз… – Но выпад трости, сродни фехтовальному туше, так и не дал ему ни до чего дойти.
– А знаете, что самое ужасное? – Маркиз убрал свою рапиру. – Когда ты богаче всех в Барселоне и не в состоянии сам сходить в туалет. Так, Матеу?
– Да, господин маркиз.
– Мне бы очень хотелось послушать, как вы играете на фортепьяно… – (Маэстро Перрамон чуть в обморок не упал от ужаса, «он, видно, думает, что я…») – Потом мы перейдем в музыкальную комнату, и вы исполните для меня небольшой концерт. Мне бы хотелось, чтобы он помог мне скоротать время, ведь главная моя беда в том, что дни тянутся так медленно. – Маркизу, прозябающему в инвалидном кресле, утверждение, что
– Да, господин маркиз. – Точная копия слуги.
– Что ж, теперь можете приступить к тому важному делу, о котором, как утверждает каноник Пужалс, вы пришли со мной поговорить.
Он постучал тростью об пол. Все это было очень театрально, но нет такого человека, которому не хотелось бы так или иначе отвести душу, и маркиз изливался в речах перед всеми, кто по неосторожности оказывался с ним рядом, за исключением представителей высшего общества, с которыми он оставался ироничен и холоден, потому что для него стало бы невыносимым унижением дать понять барону де Черта, или графине дель Асальто, или графу де Перелада, да и любому из этих сплетников, что он, маркиз де Досриус, имевший в эпоху славного Карла III бо́льшую власть, чем любой другой барселонский аристократ, страдает. Вот почему маркиз отчаянно искал утешения в музыке – он слушал все подряд и, что бы там ни судачили о нем злые языки, туг на ухо не был – или же в утехах, которые, при содействии Матеу, он устраивал себе в комнатах за большим залом, куда он приглашал двух молодых искусниц, раздевал их, трогал их более подвижной рукой и, уже обнаженным, говорил им, чтобы они ласкали себя: «И главное, девочки, делайте так, как будто наслаждаетесь», – а в это время сеньор маркиз, закатив глаза, пытался вымучить приличную ноту из давно уже расстроенного инструмента. Иногда девицы от души ему помогали, и как-то раз, слава Всевышнему, общими усилиями у них даже вышло нечто: «Да-да, так, так, отлично, девоньки, вы просто королевы». После этого девицы одевались, и маркиз говорил им «идите, идите с миром», помахав более подвижной рукой. А когда они выходили из комнаты, Матеу давал им столько денег, сколько необходимо было для того, чтобы они держали рот на замке. И расплачивался с ними более подвижной рукой.
– Я пришел поговорить с вами о чрезвычайно серьезном деле.
– Да ну? – Тут маркиз не стал стучать тростью об пол, поскольку его одолело любопытство.
– Речь идет о моем сыне… Если ничего не предпринять, его казнят…
– Как так?
Музыкант рассказал ему о злоключениях Андреу. Маркиз, услышав, что речь идет об убийстве де Флор, навострил уши и в первую очередь заметил, что совершить это преступление мог только человек с необычайно черным сердцем, если он смог такое сотворить с женщиной, которая пела, как ангел:
– Вы ведь слыхали, как она поет, правда?
– Мой сын ее не убивал, сеньор маркиз. Это невозможно.
С такими доводами далеко он уйти не мог. К тому же мнение на этот счет у сеньора маркиза, с тех пор как ему доложили, что убийца пойман, уже сложилось. Однако оттого, что бессильный и чуть не плачущий отец этого мерзавца стоял теперь перед ним, он чувствовал себя неловко. Ну и нахал же – этот каноник Пужалс, лучше бы он свое рекомендательное письмо себе в зад засунул. Еще пару раз глубоко вздохнув, маэстро Перрамон встал, не потому, что разгорячился в пылу разговора, а потому, что не мог больше ни секунды жариться у огня. Он принял решение из тех, что принимаются один-единственный раз в жизни: отодвинул табурет где-то на полметра от адского пламени и снова уселся.
– Мой сын – поэт. У него вышла эта книга…
Он протянул маркизу томик стихов Андреу. Поморщившись, тот раскрыл его. Потом полистал недоверчиво, как всякий аристократ, глядящий в книгу.
