Он уехал, и мне ещё несколько дней казалось, что вот сейчас произойдёт что-то, что научит меня жизни. Что вдруг стану я сразу всё понимать, и все будут ходить ко мне за советами.
Но ничего особенного не происходило, и я быстро переключился из режима ожидания в режим летних каникул.
Нам с Санькой разрешалось делать всё! Мы могли полдня проваляться на крыше, загорая и одновременно наблюдая за скольжением ласточек по голубой глади неба. Могли, прихватив удочки и банки с червями, пропадать часами на речке.
Сашкина бабушка откармливала нас парным молоком, свежеиспечённым хлебом домашнего производства и супами, в которых, как она говорила – черпак стоймя стоит. Огромные куски тушёной парной телятины поедались мной совершенно запросто! Разве мог я, вскормленный тряпкоподобной, размороженной – магазинной – говядиной, подумать, что мясо может быть вполне съедобным и удивительно вкусным! В дополнение к тому, чем нас потчевала бабуля, мы постоянно грызли морковь, только что выдернутую из грядки, ели лук с ароматным чёрным хлебом и запивали всё это чистейшей колодезной водой. Мы набирали вес и приобретали здоровую розовощёкость, которая потом сошла за две недели пребывания в загазованной Москве.
Новая обстановка, новые знакомые, здоровый воздух и откровенное безделье, к моему удивлению, открыли во мне способности совершенно по-новому всё воспринимать, думать и, самое главное, – анализировать всё то, на что раньше я даже не обращал внимание.
Совершенно новые, неожиданные для нас с Сашкой темы, стали предметами наших с ним разговоров, которые не прекращались до поздней ночи.
Даже по прошествии нескольких десятилетий, я не перестаю удивляться тому, как сильно меняется человек, прожив каких-то полтора месяца на природе. Что ни говори, а наша оторванность от естественных, природных условий превращает горожан в совершенно другую породу людей.
Мы с Санькой загорали, купались, дурачились почти два месяца, пока из Москвы не пришло известие о том, что дядя Коля убит пьяным Жоркой, приехавшим на выходные из деревни в Москву, чтобы свести старые счёты со своим злопамятным земляком, два месяца назад «натолкавшим ему в торец».
В те дни, пока отпросились с работы и, наконец, собравшись, приехали за мной папа и мама, я был свидетелем горя Сашкиной бабушки. Самое удивительное, что сам Сашка, как мне показалось, так ничего и не понял. Или у его психики включилась какая-то защита? Он ни с кем из взрослых не разговаривал и продолжал вести себя так, как будто ничего с его отцом не произошло. Вот тогда-то я и подружился по-настоящему с его бабушкой, став ей сразу и внуком, и сыном, и утешителем. Мне же казалось, что, если я перестану ей во всём помогать, утешать её и выслушивать её иногда трёхчасовые монологи, она будет голосить как деревенская тётка из фильма про войну, получившая похоронку.
К своему внуку после гибели сына она стала относиться почти как к чужому ребёнку. «Валькина порода» – стала называть она Сашку, который, то ли сам, то ли, будучи наученный своей матерью, Валентиной, тоже заметно охладел к бабушке.
Больше Санька в деревню к бабушке на лето не приезжал. Став постарше, он иногда ездил по осени помогать ей выкопать картошку. Да и то, как она говорила: «Пропьёт две недели, картошки себе накопает и на целый год пропадёт».
Несколько раз я приезжал с ним. Вот меня она почему-то встречала как родного и, со временем, я стал там бывать довольно часто один, а иногда и с женой. Мне очень полюбились те места, а с некоторыми людьми у меня даже было что-то похожее на дружбу. Мы во время моих приездов ходили на охоту и рыбалку, ночевали в лесу у костра и травили бесконечные байки.
А когда Сашка отравился суррогатной водкой и умер, баба Катя, так звали его бабушку, попросила меня иногда ей помогать. В деревне к тому времени почти никого не осталось. Только пара местных дурачков, да пенсионеры, которых не забрали в город, или те старики, у которых вообще не осталось родни.
Разработка торфяников, кормившая население всех окрестных деревень, прекратилась, как и многое, что в те дни прекратилось в нашей стране, и опустевшие, без электричества, без магазинов и даже без медперсонала деревни вымирали год за годом. Страшная это была картина. Непривычная.
Со временем, пустые деревни стали восприниматься мной как что-то, через что должно было пройти население этой, так и не поумневшей страны. И я приезжал к бабе Кате, когда раз в год, а иногда и два-три раза за год, в зависимости от свободного времени, настроения и, конечно же, – здоровья.
В последний раз я был там две недели назад. Бабка за последние двадцать лет внешне почти не менялась, вот только высохла совсем. Да ещё постоянно жаловалась на «рюматизьм», как она называла мучавшие её боли в суставах.
Я помог бабе Кате с картошкой и вообще, по хозяйству. Выслушал её, ставший традиционным последние лет десять монолог о том, что вот, дескать, внуков у неё нет, а то, наверно, помогли бы старухе. Сокрушалась, как всегда, по поводу здоровья Марины, так и не позволившего моей жене стать матерью.