На улице обычная воскресная тишина, — впрочем, Боровая улица, на которой жил Воронин, не отличалась шумом и в будничные дни. Василий вышел на Лубенскую улицу и у водочного завода свернул к Обводному каналу. Здесь он увидел солдат, стоявших шпалерами. Ощетинившиеся штыки вызвали в нем страх и в то же время трепет восхищения перед войсками.
— Назад, малец! — донесся до него громкий оклик.
Василий на мгновение остановился в раздумье, потом пошел вперед. Навстречу ему спешил молодой офицер:
— Сказано, назад!
— Дозвольте дойти до Лейхтенбергской улицы, маменька дожидается, — соврал Василий.
Офицер не воспротивился:
— Иди, но быстрей!
На Петергофском проспекте тоже стояли войска. Василий свернул налево и очутился у Нарвской заставы, где собирались рабочие. Здесь можно было встретить двадцатилетних парней и бородатых рабочих. Все были одеты празднично, у женщин на руках дети. Подростков и юношей много. Гапон внушил всем, что из Зимнего дворца выйдет сам царь-батюшка и рабочие вручат ему петицию. Где им было знать, что Гапон нагло лжет? Николай II давно укрылся в Царскосельском дворце, приказав своему дяде князю Владимиру отстранить полицию, принять на себя командование войсками и усмирить бунтовщиков.
В толпе показался священник с непокрытой головой, бледным болезненным лицом, на котором лихорадочно горели глаза. Василий догадался, что это Гапон.
— Георгий Аполлонович, — обратился к нему солидный мужчина в черном зимнем пальто с дешевым барашковым воротником, — не пора ли выносить хоругви?
— Обязательно, — ответил окая Гапон. — Уже много собралось, — добавил он, довольный поддержкой рабочих, — тысяч пять.
Он все время озирался, словно опасался, что в толпе может оказаться человек, который выступит перед рабочими и опозорит или разоблачит его. Он подходил то к одной, то к другой группе рабочих и как-то подбадривал их. На лице ни улыбки, ни хмурости, а лишь торжественная приподнятость, какая обычно сопровождает человека при свержении им какого-либо великого исторического акта.
Через несколько минут из Тентелевской церкви принесли хоругви, кресты, иконы. К Гапону подошли несколько рабочих с красочным портретом царя в золоченой раме.
— Хорошо, очень хорошо, — живо и одобрительно заметил Гапон. — С портретом царя попрошу вперед!
В двухстах шагах от Гапона на принесенную кем-то табуретку поднялся человек, снял каракулевую шапку и помахал ею над рабочими, обступившими его тесным кольцом.
— Это кто? — спросил Гапон, не глядя в сторону оратора.
— Инженер нашего завода, эсер Рутенберг, — ответил путиловец.
Гапон отвернулся.
Василий приблизился к путиловскому инженеру, а тот уже начал говорить, и до Василия доносились только те слова, которые Рутенберг ясно и не спеша произносил своим сильным голосом:
— Куда вы идете? Ведь это безумство! Все подступы к Дворцовой площади заняты войсками. Солдаты — не городовые. Им прикажут, скомандуют — и они будут стрелять.
— Заладила сорока Якова, — крикнули в толпе.
— Хотите идти? — спросил Рутенберг и собрался продолжать свою речь, но его перебили десятки голосов:
— Пойдем!
— Ну и с богом! — сердито бросил Рутенберг, сошел с табуретки и, пробираясь сквозь густую толпу, скрылся.
Кто-то запел молитву, ее подхватили десятки голосов, потом сотни. Голоса звучали стройно.
Василий, ошеломленный торжественностью, готов был подойти к рабочим, расспросить, зачем они идут на Дворцовую площадь, и стать рядом с ними, но мешала робость и внутренняя скованность. «Не буду спрашивать, а пойду за ними сторонкой», — решил он. И вдруг произошло то, чего ни он, ни кто другой не ожидал. Появившийся у Нарвских ворот эскадрон драгун с обнаженными шашками врезался в толпу. Раздались крики, детский плач, но рабочие не смутились, замкнули брешь и, построившись рядами, двинулись по улице. Эскадрон возвратился, вторично врезался в толпу, но уже сзади. В морозном воздухе, как предостерегающий клич, заиграл рожок, вслед за ним раздался залп. Многие упали, беспомощно размахивая руками. Снег обагрился кровью.
Василий шарахнулся в сторону. Он видел, как стреляли солдаты, падали люди. В исступленном оцепенении он взбежал на Новокаменный мост, пересек Обводный канал и бросился по Садовой улице к Невскому проспекту. Юркий, он ужом извивался среди шедших к Дворцовой площади. И здесь он услышал рассказы людей, прибежавших с Васильевского острова и со Шлиссельбурге кого тракта.
— На Невской заставе нас встретили казаки, — задыхаясь от бега, рассказывал рабочий лет тридцати, все время подергивавший правым плечом, будто собирался кого-то подсадить, — стали теснить, сбивать с ног, топтать. Куда податься? Перед нами забор. Будь что будет. Мы на него. Повалили — и прямо на лед Невы. Дворами и окольными улицами прибежал сюда. Братцы! — вдруг взмолился он. — Что же это делается? А где отец Гапон?
— Идет с Нарвской заставы, — крикнули в толпе.
В толпу врезался с оторванными карманами на пальто и со съехавшей набок ушанкой рабочий и упал на снег. Его подняли.
— Откуда? — спросили у него.
