— Выслушай меня, Клашенька, а потом суди.
— Гляди, — предупредила Клавдия, — порешит суд, так будешь худ.
— Я про себя уже рассказывал, да не до конца. Не нужен я тебе, не пара мы. Моя дорога другая. Ты с Нагорным не дружишь, а я такой же, как он. Каждую ночь сюда может нагрянуть полиция, меня арестуют. Не миновать тебе неприятностей. Зачем тебя в грех вводить?
Клавдия менялась на глазах у Василия. Еще несколько минут назад она с тоской говорила о своей одинокой женской судьбе, а сейчас, переборов боль, взяла себя в руки и дерзко показала:
— Вот бог, а вот порог!
Василий молча встал, надел шинель, перебросил через плечо сумку и, не простившись, поспешил на улицу. Он шел, убыстряя шаг, не оглядывался. По-человечески ему было жаль Клавдию, но считал, что поступил честно, сказав ей всю правду. Миновав кремль со Спасской башней, выстроенной еще при Иване Грозном, он неожиданно остановился, подумал и возвратился той же дорогой.
Василий шел к Нагорному.
Летом шестнадцатого года Василий сказал Нагорному:
— Теперь, Антон Иванович, можно и в партию вступить.
— Похвально! Поговорю с Анисимом, с другими дружками, поедем в воскресенье вроде как на рыбалку, а там и порешим — принимать тебя или нет. Думаю, что ты заслужил.
— Крепкий мужик, — сказал про него Анисим Нагорному, — твердый как кремень. Из него толк выйдет.
— Да, да, совершенно согласен, — поддакивал Нагорный, — и голова светлая. Когда пришел в первый раз, из скромности уверял, что малограмотный, а на деле оказалось, что знает не меньше гимназиста шестого класса. А ведь самоучка.
— Что гимназия, любезный, — шутливо передразнил Кривочуб. — Он университет кончил.
— Перегнул ты, сударь.
— По-твоему, Бутырки не университет?
Нагорный понимающе улыбнулся.
В августовский день Василия неожиданно вызвали к Остерману. Он снял с себя фартук и пошел в контору.
— Здравия желаю! — чеканно произнес он и стукнул каблуками.
Михаил Евгеньевич был так же гладко выбрит, чистенький, в фулярном галстуке под белым крахмальным воротником, каким его впервые увидел Василий, и ему показалось, что Остерман с того дня и не уходил из конторы. «Зачем я ему понадобился?» — подумал он в ожидании разговора.
— Ты что это, солдат, мутишь моих рабочих? — нахмурился хозяин.
— Никак нет!
Остерман бросил внимательный взгляд на Василия. Ему нравилась его солдатская подтянутость, короткие ответы. Кривочуб уверял, что у солдата золотые руки и не было случая, чтобы он запорол хотя бы один гранатный колпак. Это по-хозяйски, но вот его вмешательство в заводские дела переходит всякие границы.
— Тебе известно, что я уволил Баширова?
— Так точно!
— Ты имеешь право вмешиваться в мои распоряжения?
— Никак нет!
— Зачем тогда подбивал рабочих на забастовку?
— Обратно надо принять Баширова.
— Тебе какое дело? — вспылил Остерман.
— Парень старательный, а за ошибку наказывать нельзя.
Остерман, выведенный из терпения спокойными ответами Василия, решил, что солдат над ним посмеивается.
— Ты мне голову не морочь. В другой раз вмешаешься — уволю и тебя.
— Никак нельзя, я георгиевский кавалер.
— Плевать я хочу на твои кресты. Ты этими железками на фронте щеголяй, а на заводе я хозяин!
— Мне их дали за то, что я вашу жизнь защищал.
— Нет, вы поглядите на моего защитника, — цинично воскликнул Остерман так громко, что сидевшие в конторе служащие вздрогнули.
— Чему удивляетесь? — продолжал все так же спокойно Василий. — Пока вы тут деньгу зашибали, русский солдат кровью истекал. Вам бы мою израненную спину — другим языком говорили бы.
— Убирайся вон! — закричал Остерман. — Получай расчет! Вон отсюда!
— Пожалеете, хозяин.
— Вон! — не унимался Остерман. — Вызвать полицию!
— Не кричите, вас ведь не режут. Работу я себе найду, а вот вас не забуду. Придет праздник на нашу улицу, вспомните слова солдата, да поздно будет.
Василий повернулся, словно ему скомандовали: «Кругом арш!» — и вышел твердым шагом на улицу.
«Так, — сказал он самому себе, — и с Казанью покончено. Поехать, что ли, в Нижний или в Самару? В Самаре, говорят, большой Трубочный завод, рабочих тысяч сорок, а то и пятьдесят. А долго я буду колесить по России? Питер, Москва, Казань, Самара… Какой путешественник выискался!»
На завод Василий не вернулся, а пошел домой и рассказал обо всем Нагорному.
— Сожалею, что так печально закончилось, — признался Нагорный, — а угроза Остермана абсолютно никакого значения не имеет. Вот я для полиции личность не новая, а к тебе они придраться не могут.
Вечером пришел Кривочуб. Посоветовавшись втроем, они пришли к решению, что всему заводу бастовать нет смысла.
— Нас мало, — доказывал Анисим, — забастовка ста человек не даст эффекта. Было бы пятьсот — другой разговор. Я за то, чтобы Василий поехал в Самару. Дойдет до пристани, сядет на пароход — и вниз по Волге. Денег-то тебе хватит? — обратился он к Василию.
— Завтра получка, обойдусь.
На другой день Василий попрощался с Нагорным и Кривочубом. Долго думал, идти ли в госпиталь проститься с Клавдией, и уж было собрался, но, когда вышел на улицу, передумал. Бросив взгляд на домик, в котором жила Клавдия, он зашагал к пристани.
