Первые пару лет работы мы старались не замечать друг друга. Всё равно «М» и «К» демонстративно занимали разные стороны в столовой, учительской и так далее. Однако затем моё ходатайство о соискании научной степени одобрили, а Бориса — отклонили. И в его глазах я стал врагом номер один. Правда, Василий Матвеевич был слишком занят преподаванием, диссертацией и тайной группой, чтоб обращать внимание на выпады недруга, да и всё ограничивалось мелкими пакостями: украденным тематическим планом, залитыми молоком контрольными работами или пятном на сюртуке. Сильная волна ненависти накатила на Бориса с этого учебного года, когда рядом со мной стали крутиться новички — Эдик и Дусик. Ведь Борисова все сторонились как прокажённого, даже просвещённые преподаватели; ни одной лишней фразы, не касающейся деловых вопросов, к нему никогда обращено не было. Он был словно кот-невидимка.
Мне даже стало жалко Бориса, стоило подробностям всплыть в памяти. Какой бы сволочью он ни стал сейчас, в своей бесхвостости виновен не был, а общество сделало его изгоем с младых когтей. Вот тебе и милые котики!
Мог ли отверженный расправиться с Валерьяновичем? Если дело в отравлении, то я бы поставил на «эту лошадь». Хотя тот был и Мурлык-Масянский, но и к «М» у Бориса было немало претензий. Ежели профессора придушили?
Обдумывал этот вопрос я уже в буфетной. Завтрак закончился, но лёгкие закуски всегда были в распоряжении преподавателей. Я скользнул взглядом по тщедушной фигурке моего недруга, лакающего сметану в дальнем углу. Значит, Борис тоже опоздал в столовую. Беседа со следователем? Или какие-то тёмные делишки?
— Доброе утро, Василь! — ураганом налетел на меня Евдоким. Моего друга, как обычно, распирало от новостей. Хотя Дусик много работал и проводил тут всего два дня в неделю, он умудрялся общаться со всей академией, трепаться в учительской, болтать в буфетной, перекидываться фразами в коридорах. Школьный друг Димон как-то рассказывал мне об ориентальской породе кошек: мол, очень разговорчивые товарищи. И хотя Песцов выглядел самым обычным полосатым котом — моя бабуля называла таких «шпротными», — в душе он явно был ориенталом.
— Что у вас тут творится?! Обалдеть! Страсти пуще киспанского двора! А тебя правда на допрос вызывали? Это потому, что ты Кошанский?
Я молча кивал на все вопросы Евдокима, сыпавшиеся из него, как горох из прорвавшегося пакета. Не удивлюсь, если после уроков он к следователю прибежит лясы точить. И это замечательно! Василий Матвеевич всегда был котом сдержанным, даже строгим. Фамильярничал только с Эдиком да Дусиком, и его неожиданный интерес к местным сплетням будет выглядеть как минимум странно, скорее подозрительно. А мне же так интересно, как продвигается дело!
Конечно, я не был сыщиком, да и расследование меня напрямую не касалось. Но лекции и работа по гасителю велись без моего активного участия, какими-то внутренними резервами Василия Матвеевича. А мне обязательно нужно было чем-то заниматься, чтоб снова не просыпались вопросы: как и почему я оказался в этом мире и здоров ли душевно.
— Дусик, а ты хорошо знал Масянского? — наконец дождался я возможности открыть пасть.
— Ну… тот ещё репей под хвостом. Следил за всеми, как гувернантка в детской комнате, да в книжонке карябал. В секретариате хихикали, что он составляет летопись нашей академии. Подробнейшую летопись, включая походы в лоток всего преподавательского состава.
— А друзья у него были?
— Не уверен. Младшие точно от него держались подальше. Да старики, кажется, его тоже не особо жаловали. Хотя вот с Ёжиковым какими-то книжками обменивался.
— Занятно.
— Ещё как! Знаешь, он в молодости-то одарённый воздушник был. Но потом вдруг что-то заблокировало его магию. Магомер офигительную силу показывал, а использовать её Масянский не мог. Это мне по секрету в кадрах давно ещё рассказали. Во как бывает!
Увы, настало время бежать на лекцию. Пока я в очередной раз усыплял кошачью поросль теорией, мысли крутились вокруг Валерьяныча. Что ж, в книгах можно прекрасно передавать банкноты, то есть Масянский, вероятно, помышлял шантажом. Я вспомнил про открытку, которую он дал мне. Надо её внимательно изучить. Вдруг там был толстый намёк? Ведь Котий день, как последний в уходящем году, имел свои традиции — подведение итогов: храмы всю неделю круглосуточно принимали кающихся прихожан, желающих облегчить душу и настроиться на путь самосовершенствования; служащие получали премии и выговоры за «отчётный период», а дети — подарки за хорошее поведение и «плётку» за неправедные поступки. В открытках, которыми обменивались в конце года, обычно желали успехов в новых начинаниях или подшучивали над несбывшимися планами или ошибками прошедшего года.
