— Я вчера весь вечер был занят в методкабинете и библиотеке. А у меня кто-то побывал. — Я провёл мохнатого представителя закона в комнату и указал на пуговку на полу. — Раньше этого здесь не было.
Следователь пристально посмотрел на меня, потом склонился над находкой:
— Интересно, — протянул он, поднимая вещицу.
«Значит, до отпечатков пальцев ещё не додумались, — я посмотрел на свои подушечки пальцев, — подсказать потом? Устрою прорыв в криминалистике».
— Вы знаете, откуда это? — строго спросил меня чёрный кот.
— Нет, хотя могу предположить.
— И?
— Пуговка Семёна Валериановича.
— О как! Допускаете, вас хотят подставить?
— Именно. Увы, у всех нас есть недоброжелатели.
— И знаете своего?
— Я бы подумал в первую очередь на Бориса Борисовича Борисова.
— Вроде вы должны друзьями быть, — хмыкнул следователь.
Я промолчал. Обсуждать длину моего хвоста не хотелось, а смущение и раздражение, которые я ощутил, напугали меня — получается, тело или просто отголоски Василия Матвеевича имели влияние на моё сознание. Чёрт, только вот битвы за кошачье тело мне не хватало! Видимо, эмоции отразились на моей морде, но были истолкованы по-своему.
Следователь внимательно огляделся в комнате, пожелал хорошего дня и ушёл. Было слышно, как он постучал в одну из соседних дверей. А я растерянно сел на кровать. Неужели постепенно угаснет моё человеческое «я», а Василий Матвеевич никуда не делся, а только затаился на время в глубине общего мозга или чего-то ещё? Где гарантия, что мы поменялись с Кошанским?.. А если бачок пробил мою голову и я умер… точнее тело, а сознание подселилось в чужое, задвинув Василия Матвеевича? И теперь он потихоньку приходит в себя… Нет, что за бред!
Мне опять стало очень жутко и неуютно, но я знал, как обрести душевное спокойствие. Я долго со вкусом драл столбик, пока паника не покинула меня. Затем отправился в уборную. Закапывая результаты своей деятельности в свежие опилки, я заставил себя переключиться на моего недоброжелателя. Что мне о нем известно?
Борисов происходил из баронского рода Мурмуркиных, был старшим и очень долгожданным сыном. Первые две супруги барона оказались бесплодными. Отсутствие даже намёка на хвост у котёнка стало страшным ударом для всей семьи. Отец тут же отрёкся от уродца — появление такого отпрыска опозорило его перед всем светом. Отсутствие хвоста считалось не просто недостатком, а зримым порицанием высшими силами. Часть друзей тут же прервала всяческие отношения с Мурмуркиными, чтоб на них самих не пала немилость небес.
Мать с новорождённым сыном вернулась к своим родителям Мурлиным. Кстати, отчество и фамилия, совпадающее с именем, как раз и демонстрировали, что Борис отвергнут своим отцом. Однако семье, нажав на все рычаги, которые только можно, удалось записать малыша в дворяне. Дядя Бориса уже тогда занимал высокую должность при дворе, после смерти отца он оставил несчастной сестре с племянником родовое поместье, а затем добавил пару букв к фамилии и стал Мурлилиным.
Борис учился дома, сдавая в Хомячинской гимназии только экзамены. По странной прихоти судьбы, то поместье располагалось неподалёку от нашего фамильного имения. Бедняга был на треть седмицы старше меня, и мои родители воспользовались опытом соседей: я получил аттестацию в той же гимназии, не посещая очные уроки.
Ходили слухи, что Борисов родился без хвоста за грехи своей бабушки Мурлиной, которая навела венец бесплодия на первых жён барона, чтобы в итоге выдать за него свою внучку. Как и я, учиться в университете Борис не мог, но его дяде каким-то чудом удалось добиться высочайшего разрешения для племянника сдать все экзамены экстерном и получить диплом учителя краеведения в заштатной академии Второй восточной провинции. А затем по протекции всё того же дядюшки-царедворца Борисов стал преподавать в столичной академии.
Поскольку во всех бедах «М» по умолчанию были виноваты «К», Борис ненавидел всех потомков Кыськиных. Но меня особенно, потому что мои родители меня не скрывали и не стыдились, а другие знатные семьи губернии жалели, но не сторонились. Пусть мне и моему отцу эта жалость была тоже весьма неприятна.
До появления в академии я видел Бориса буквально считаные разы: его никогда и никуда не приглашали. Даже в церковь не водили — он по умолчанию считался отлучённым от неё.
