– Я в вас сомнения не держу, бояре. Дал бы Бог власть вернуть…
Долго ехали, молчали. Дорога потянулась вдоль леса. Миновали малую деревеньку, погост на отшибе. Ряполовский спросил:
– Великий князь, велишь ли свернуть, передышку сделаем, аль дале поедем, в каком-нибудь ином селе встречном передохнем?
Василий сказал:
– Коли кони не приморились, продолжим дорогу. – Вздохнул. – Мне, боярин Иван, не терпится ответ новгородского веча услышать.
На четвертый день к вечеру вернулся из Углича боярин Семен. И то, о чем он поведал, явилось для князя Бориса полной неожиданностью.
В Угличе дворецкому сообщили о бегстве ослепленного князя Василия с сыном. Но куда они бежали, никто не знал.
Тверской князь даже переспросил дворецкого:
– Так куда же, боярин Семен, отъехал князь Василий?
Дворецкий только руки развел:
– Никто того не ведает, княже. Слышал, накануне объявился в Угличе боярин Ряполовский с княжичем Иваном, а куда поделись, Бог ведает.
Борис брови нахмурил, одна мысль все вытеснила, в Литву князь Василий бежал, как князь Василий Ярославич Серпуховской и князь Семен Оболенский. Однако вслух иное промолвил:
– Дума тверская приговорила приют князю Василию дать, и мы от того не открещимся. Так что, боярин Семен, коли судьба занесет к нам слепого князя московского Василия, Тверь его примет и приютит, защитит от Шемяки.
Борис бороду пригладил, на дворецкого посмотрел внимательно.
– Ты уж распорядись, боярин, чтоб преград в нашем княжестве Василию не чинили.
– О каких препонах речь ведешь, княже, нам ли не знать о злодеяниях Шемяки…
Через неделю после того, как дворецкий из Углича вернулся, кашинский князь Андрей уведомил Тверь, слепой князь Василий с княжичем Иваном в Великий Новгород подался.
Замыслил Шемяка пойти на Кострому войной, много возымели о себе Стрига и Басенок. Да ко всему и похваляются, что побьют московскую дружину.
А Басенок в Кострому не сам пришел, с ним и другие бояре московские, какие в Твери укрытие нашли. Нет, надобно проучить их, чтоб другим неповадно было.
Позвал Шемяка бояр, однако совсем мало явилось. Озлился Дмитрий Юрьевич Шемяка, не доверяют ему бояре: седни он князь великий московский, завтра князек галичский. А коли побьет Стригу и Оболенского, тогда и поклонятся ему бояре…
Сошлись в палате, расселись. Ждут, о чем князь сказывать будет.
Тихо, только и слышно, как посапывает боярин Сидор. А боярин Старков голову задрал, на зарешеченное оконце поглядывает.
Надоело Шемяке их молчание, к Старкову голову поворотил:
– Надумал я ратников на Кострому слать, как ты о том мыслишь, боярин Иван?
Старков головой повел:
– Какой сказ. Оно бы лучше миром уговориться, а коли по-иному, так можно и с дружиной.
Тут Сидор встряхнулся:
– Нам костромичи ни к чему, у них своя путя, у московцев своя.
Палата загудела:
– Изгоним костромичей, ан уймутся!
– А не прислушаться ли к голосу боярина Сидора, он мудро сказывал?
– Не станем потакать Басенку и Стриге, созывай, великий князь Дмитрий, ополчение, пойдем на Кострому!
Зазвонил вечевой колокол. Ему ответно ударили в разных концах в била.
Колотили всполошенно и со всех концов, с Западного и Восточного, от Святой Софии и через Волховский мост сходился люд на вечевую площадь.
Шли возбужденные, переговаривались, переругивались. Спрашивали недовольно:
– Почто сзывают?
Им в ответ насмешливо:
– Татарин коня вздыбил!
– Сам татарин. Ливонец аль рыцарь меч обнажил!
– Пустобрехи! Мели, Емеля, твоя неделя!
– Эвон, ратник плетется, сечасец поспрошаем. Ванька-толстогуб, почто колокола трезвонят?
– Ноне в город князь московский заявился. Слепец, другой князь ему очи выколол. Слепец у Новгорода помощи просить будет.
– Чего захотел, сами разодрались, сами пущай и мирятся!..
Тревожным сделался Новгород Великий. Гул недовольства перекатывался на вечевой площади.
Появились старосты концевые, прошел посадник Исаак Борецкий, боярин матерый, с ним высокий, седой архиепископ.
Вот провели к помосту слепого великого князя, помогли подняться. Он шел осторожно, будто на ощупь.
Затих люд. Поклонился посадник на храм Святой Параскевы, сказал глухо:
– Люди новгородские, кланяется вам великий князь московский Василий. Князь Шемяка над ним глум устроил, ослепил и со стола согнал. Великий князь к нам за подмогой приехал.
Тихо на площади. Князь Василий плечо сына сдавил. У помоста сгрудились бояре новгородские и торговая знать, люди именитые.
Замолчал Борецкий, из толпы голос раздался и к помосту пробрался новгородец, здоровый, плечистый, в шубе дорогой нароспашь, шапка лихо сдвинута на затылок. Вступил на первую ступень помоста, очами зыркнул:
– Люди новгородские, нам ли в распри московские влезать? Кому встревать охота?
– Истина твоя, Парамон, – загудела площадь.
А Парамон свое:
– Аль нам своих дел недостает? Укажем князю московскому дорогу!
Побледнел московский князь, под шапкой пот проступил. В глазницах темень, не видно ничего. Василий слышит:
– Не станем в дела московские встревать!
Тут посадник Борецкий крикнул:
– Не станем!
И к московскому князю повернулся, руки разбросал:
