Рассказал великий князь московский, как из плена бежал зимой, в мороз пробирался в Великий Новгород, на помощь и приют новгородцев расчет держал, а они на вече отказали. Прогнали великого князя московского, аки пса бездомного. Ко всему, потешались, Новгород, де, город вольный, кого милует, а кому и на ворота указывает. И новгородский посадник Исаак Борецкий ни слова в защиту не проронил, на вольности города ссылался.
Тут Михайло Дмитриевич Холмский посохом пристукнул, заговорил резко:
– Доколь рознь терпеть будем, князья и бояре, не пора ли нам единиться, да Русь успокоить, чтоб недруги наши силу ее учуяли. А мы все врозь да врозь. Нет седни здесь владыки Вассиана, и он о том бы сказал, опомнитесь, люди!
В палате нависла гнетущая тишина. Положил князь Борис руку на посох, застыл выжидающе. Боярин Семен бороду седую в кулаке зажал, на пустые глазницы великого князя московского взгляд метнул, а тот голову задрал, незряче в потолок уставился. И только Холмский повел по палате головой, на княжича Ивана глазами уставился.
Тут хриплый голос Василия раздался:
– Божье испытание ниспослано нам, великий князь тверской Борис Александрович, и как нам поступать, Господь укажет. На его милость положимся.
Потупилась Марьюшка, а отец по-доброму усмехнулся в бороду:
– Да ты, доню, не красней. Княжич Иван не только статью выдал, но и разумен. Приглядись к нему, донюшка, получше…
Минул месяц. Повез Борис Александрович московского князя на дальнюю заимку, пчелиный облет послушать. Князья на первой повозке ехали, а позади рысили тверской княжич Михайло и московский Иван.
Борис с Василием словами перебрасывались. Тверской князь вида не подавал, что московский князь незрячий, говорил:
– На дальней заимке бортни отменные. Стоит бортнику зазеваться, как семья отроится. Меда на весь год в достатке. А берут его пчелы не только с лесного цветения, а и с полей гречи и льна. Я те, князь Василий, показал бы, когда лен зацветет, ровно море по полю разольется голубизной.
– Того мне, князь Борис, уже не видать, – подал голос московский князь.
Борис грусть его уловил.
– Ты прости меня, князь Василий.
– Да уж что там, – махнул рукой московский князь, – мне бы ноне стол московский воротить.
– Ужли, князь московский, мы сообща Шемяку не изгоним?
– На тя, князь Борис, уповаю.
Василий руку на плечо тверскому князю положил.
– Князь Борис, просить тя об одном хочу. Сын мой, княжич Иван, разумом не обделен и быть ему великим князем московским. Ноне он мои очи, к его слову я прислушиваюсь. Чуешь, к чему я клоню? Иван мой княжич, а у тя дочь Марьюшка, лебедь прекрасная, дадим слово да и помолвим их.
Тверской князь сжал руку Василию.
– Быть по-твоему, князь Василий Васильич. Так уж Бог повелел. Завтра же по возвращении призовем владыку Вассиана и совершим с Божьей помощью помолвку детей наших.
Известие о помолвке княжича Ивана с тверской княжной Марьей разлетелось в одночасье. На Москве о том только и разговоров.
Шемяка с можайцем бражничали, поругивались:
– Как ты мог, Иван, не укараулить щенка Васькиного, княжича. Ноне он в силу войдет и похлеще отца своего Темного Василия станет. Твоя вина, Василий с княжичем из Углича бежали, в Тверь пробрались.
Можаец озлобился:
– Ты, князь Дмитрий, сказывай, да не завирайся. Кто Ваську ослепил, кто его в Углич увез, твоим подручным сторожить велел. Ты с них и поспрошай ноне. В прежние лета не к нам ли князь тверской поворачивал, а ноне вдруг к московскому князю перекинулся. Ты, Дмитрий, и поспрошай у него, а на меня лишних собак не вешай.
– Каких собак, собаки эти вскоре нас грызть начнут. Нам бы, Иван, подумать, как бы от тверца и бояр, какие Василию преданы, спасения найти. Кто нас приютит, когда из Москвы побежим. Куда подадимся, не в твой ли Можайск? – И хихикнул.
Пили, не хмелели. Но вот можаец совет подал:
– А не подкупить ли Бориса? Наскребем золотишка.
– Дурень ты, Иван. Тверич к власти великокняжеской всю жизнь рвался, выше Москвы взлететь думал. А ноне, как дочь его Марья в великие княгини московские взойдет, это и будет означать прямую дорогу, что Тверь выше Москвы встала. То-то!
– В таком разе в Литву нам подаваться.
– В Литву нам дорога заказана. Запамятовал ты, чья Софья Витовтовна дочь и какого отпрыска князь Василий.
– И то так.
Выпил можаец пива хмельного, щепотку капусты квашеной в рот кинул, и, отхватив свиной окорок, вгрызся, временами отирая сальные губы рукавом кафтана.
Шемяка насмешливо спросил:
– И как в твое брюхо столь мяса влезает?
Можаец набычился:
– Сколь потребно, столь и влезает. Аль пожалел?
Скривился Шемяка:
– Жри. – И чуть погодя: – Мыслю, Иван, нам в Новгород Великий подаваться. Мне посадник Борецкий известен. Думаю, примет и защитит. Пораскинь умишком, Иван, кого брать будем, коли в бега подадимся.
И задумался. Можаец окорок отложил, на Шемяку уставился. А тот спросил:
– А что, ежели в Чухлому заявимся да вдовствующую великую княгиню Софью Витовтовну придушим?
– Бог с ней, сама подохнет. Не станем время терять. Вот кабы нам попался князь Василий, либо княжич Иван.
Рассмеялся Шемяка:
