– Я с тобой, дворецкий, в согласии, но паук тот пока в силе.
– Это так, княже, всему свой час. Минет век, другой, на стенах Смоленска, Витебска и иных городов русские хоругви поднимутся. А такое случится, когда вы, князья российские, поймете, что распри ваши во вред земле русской.
Борис кивнул. Однако промолчал, направился в палаты.
Весной, по теплу, великая княгиня Анастасия родила дочь. И назвали ее Марией, Марией Борисовной. Княжной тверской.
Невеста, сысканная Гавре, была статная, с белыми, как лен, волосами. И хоть был Гавря уже не Гавря, а оружничий княжий, он оробел. Строга Алена не в меру, будто видит в Гавре не мужа, а холопа.
И хоромы ему возвели двухъярусные, на фундаменте из булыжника поставили, с подклетью и крыльцом высоким. А оконца в мелкий переплет и стекольцами италийскими. Ну чем не терем боярский?
Оружничему Гавре жить бы и радоваться, да все будто чужое ему. К жене привыкал долго. Алена это не Нюшка, а дочь боярина Всеволжского. Эвон, в мечтах с самим князем московским в брак готовилась вступить, а за деревенского парня, хоть и в бояре возведенного, пошла…
Дворецкий как-то сказал ему:
– Любовь, Гавря, это болезнь, она враз приходит.
Но Гавре не верится, что она появится. Ему жизнь не мила.
Гавря будто тулуп на себя новый надел, не тесен, но жмет.
Часто Нюшку вспоминал, жалел. Днями все больше при князе, а домой явится, Алена встретит и удалится в свою светелку.
А Гавре одиноко, все молчит. Пошлет его куда великий князь тверской, оружничий едет охотно.
Однажды князь Борис сказал ему:
– Повезешь, Гавря, грамоту в Кашино, князю Андрею.
Бояре тверские приговорили на Думе кремль кирпичный ставить, чтоб лет в десять камнем огородиться. А землю под фундамент рыть немедля.
Отслужили молебен, сошлись мастеровые со всего княжества Тверского: копачи с лопатами и ломами, тачками, землю отводить, и телегами, стали у Твери целым лагерем.
Борис с дворецким все вымерили, колья вбили. Князь сказал боярину Череде:
– Ты, Дмитрий Никитич, гляди, где башням стоять, глубже берите, основание должно быть прочным. А стены широкими, чтоб никакой таран не проломил.
– Да уж как надобно, княже.
– Во времени не торопитесь. Со следующего года начнем кирпич подвозить, будет мастеровым работа.
В седло уселся, разобрал повод и сказал, головой покачивая:
– Мне, боярин Семен, не уяснить. Ноне мы намерены камнем огородиться от набегов татарских, но к чему от Москвы стены ставить? Москва и Тверь заедино стоять должны.
Дворецкий рассмеялся:
– Я, князь Борис, думаю, сколь же у вас, князей тверских и московских, злобствований. Когда же сядете вы за един стол, чашу дружбы поднимете. Доведется ли мне дожить до того дня?
Борис хмыкнул:
– На все воля Божья.
– То так. Бог давно так повелел, но нечестивый вас на рознь подбивает.
Князь тронул коня, дворецкий потрусил следом. По кузнечной слободе ехали шагом. Пахло окалиной, стучали молоты, плющили раскаленный металл.
Борис на дворецкого покосился:
– У тя, боярин, одни мысли, а у меня другие. Когда же закажу новые кованные ворота на стены кремлевские?
В Кашино Гавря приехал вечером. Вторые сутки не слезал он с коня, а уже на другой день ему возвращаться в Тверь.
На подворье князя Андрея все глаза проглядел, Нюшу выискивал, и она как провалилась.
Спать улегся на сеновал, что стоял в стороне от княжьего подворья. Все сожалел, что не повидал ее, а спрашивать ни у кого не посмел. Гадал, куда Нюшка подевалась? А может, она избегает встречи с ним?
И так тоскливо на душе у Гаври, хоть волком вой. Вспомнил, как подобрал ее сопливой девчонкой, когда в Тверь шел, как впервые в любви ей объяснился…
Долго вздыхал, ворочался. Тут послышалось, как скрипнула дверь сеновала и шаги, едва слышные.
Открыл оружничий глаза. Так и есть, это она, Нюшка. Подошла, опустилась на колени, обняла:
– Прости меня, Гавря, не уберегла я тя. Недооценила твою любовь. Прости. – Прилегла рядом.
– Что ты, Нюшка, что ты. – Он целовал ее, приговаривая. – Нюшка, Нюшка, радость моя потерянная, зорька закатившаяся…
Поднялась ключница, отряхнулась.
– Не поминай меня, Гавря, словом злым. Наказала я и себя, и тебя на всю оставшуюся жизнь.
Борис прошел на женскую половину к Анастасии. Княгиня сидела на длинной скамье у стены и золотой нитью расшивала багряновое полотенце. По шелку ложился всадник с копьем, поражающий змея.
Великий князь залюбовался работой.
– Расшиваю стяг новый для дружины, – сказала Анастасия.
– Боевая хоругвь на подвиги звать будет.
– Чем занимался ты сегодня, княже?
– Разметку с дворецким делали. Землекопов собралось со всей Твери. Котлован начнем рыть под стены будущие.
– Наконец-то мечта сбудется, и Тверь в камень оденется.
– Начнем, один Бог знает, когда закончим.
– Главное начать.
– Начало положили.
– Из Кашина не вернулся ли гонец?
– Я в Андрее сомнения не держу. Малочисленна у него дружина, но верная. Кашинские князья с тверскими в родстве. Кровными узами повязаны. Это не как в прошлые лета, когда князья на рать поднимались друг с другом, грызлись, подобно псам.
