- Обидите нас, батюшка... Ведь эти прянички всего десять копеек фунт. Деткам отдадите.
- Деток-то у меня нет.
- Все едино! Безделица!
И так он ласково глядел, что нельзя было не взять.
Но главного-то Теркин еще не знал - сам ли Птицын купил у Ивана Прокофьича двор.
- Вы здешние, коренные? - спросил он попроще.
- Нет, батюшка, мы рассадинские. Там у нас и землица порядочная есть. Здесь из-за этого дела проживаем.
- Купили двор?
- Арендатели мы... А купил-то из Рассадина же мужичок. У здешнего... Теркиным прозывался... Вот здесь спички делал... Сказывают - заведение у него стало. Никак, на поселение угодил.
И по ясному лицу прошлась тень, точно будто он не хотел дурно говорить про бывшего владельца.
- Спасибо! - быстро промолвил Теркин, так же быстро отворил калитку и пошел вниз по проулку.
Николаева долгуша пробиралась по круче, попадая из одной выбоины в другую.
- Вон и моя избенка! - указал он на самый край обрыва.
Изба была последняя и стояла так, что сбоку нельзя уже было спуститься вниз: откос шел почти отвесно и грозил "оползнем", о каких рассказывали Теркину в детстве.
Когда они подъехали и Николай слез с козел, из ворот вышла его жена Анисья, женщина еще не старая на вид, небольшого роста, благообразная, в повойнике и ситцевом сарафане и, по-домашнему, босая.
Она отворила ворота, и Николай взял лошадь под уздцы. Долгуша въехала на крытый глухой двор, где Теркина охватила прохлада вместе с запахом стойл и коровника, помещавшихся в глубине. Стояли тут две телеги и еще одна долгуша, лежало и много всякой другой рухляди. Двор смотрел зажиточно. Изба - чистая, с крылечком. На ставнях нарисованы горшки с цветами, из окон видны занавески.
- Да у тебя жена-то еще молодуха, - пошутил Теркин, - а он тебя, тетка, старухой зовет.
- Известно, - ответила в тон хозяйка и тихо улыбнулась поблеклыми умными глазами. - Ему же ловчее... На молоденьких-то поглядывать.
- Да который тебе годок?
Теркин слез и присел на крылечке.
- Много ей годов, не меньше мово! - отозвался Николай, с ведром в руках подходивший к лошади.
- Прибавляет? - спросил Теркин и подмигнул. Ему эта крестьянская чета нравилась.
- Много ли? Шестой десяток пошел.
- И неужели много детей выкормила и выходила?
- Выходить-то выходили, - ответила она и характерно повела губами, - только не своих.
- Как так?
- Своих-то у нас не было, господин, - опять откликнулся Николай от лошади. - Трех приемышей брали... и все девок...
- А теперь опять одни остались, - выговорила хозяйка.
- Замуж повыдали?
- Нешт/о!
- У двух уж дети свои, - добавил Николай.
- Вот тебе, поди, и скучненько бывает? - спросил Теркин.
- Мало ли што!
- Здесь, в Кладенце, выдали?
- Одну здесь.
- Значит, внучки все равно есть, хоть и не кровные.
Теркин вынул из кармана сверток с пряниками и подал хозяйке.
- Снеси внучке.
- Благодарствуем.
- Ты где же это, кормилец, пряники-то добыл? Мне и невдомек! - обратился к Теркину Николай.
Лошадь его все еще пила из ведра.
- На фабрику заходил! - весело ответил Теркин.
- Не к Птицыну ли, к Акинфию Данилычу?
- К нему самому.
- А я думал... так... за надобностью куда... Значит, у Птицына были, заведение его посмотреть... Намедни я одного барина возил, тоже полюбопытствовал... Сколько здесь теперь заведеньев... противу птицынского нет ни одного, даром что он не коренной кладенецкий.
- Понравился вам Акинфий Данилыч? - спросила хозяйка.
- Душевный человек... Ласковый такой...
- Это верно, - отозвался Николай, - добрейшей души. И сколько народу им кормится на базаре да и по деревням торговки, разносчики. Никому не откажет, верит в долг. Только им и живы.
- Он не по старой вере?
На вопрос Теркина Николай оставил ведро и немного почесался.
- Как сказать, мы в это не входим... Сын - от... чай, видели... такой худощавый из себя парень, - большой искусник по своей части... Тот, поди, куда-нибудь гнет... Только они к здешней молельне не привержены.
Теркин вынул папиросу и спросил:
- А курить у вас не зазорно, тетка?
- Курите, батюшка, мы ведь не раскольники.
Возглас Николая почему-то вызвал в Теркине сильное желание поговорить с этой четой по душе о самом себе, об отце, о том, зачем он проник во двор пряничного заведения.
- Послушай, - окликнул он Николая, покончившего с водопоем лошади, - ты небось знаешь, чей был прежде двор, где теперь Птицыны?
- Допрежь? Дай Бог памяти!
- Чтой-то... Митрич! - подсказала жена. - Н/ешто запамятовал? Теркиных дом-от... спокон веку стоял.
- Ивана Прокофьича ужли не помнишь? - спросил Теркин, и краска проступила у него в щеках.
Николай почесал у себя над виском и снял картуз.
- Это точно! Как не помнить Иван Прокофьича... Никак, он помер?..
- Помер, - повторил Теркин и тотчас же прибавил: - И старухи нет... Ты, Николай, думаешь, что я - заезжий барин? Так полюбопытствовал посмотреть, как пряники делают у Птицына?.. А я на этом самом дворе вырос. Меня Иван-то Прокофьич со своей старухой приняли... вот как вы же трех невест воспитали... Я - их нареченный сын.
- Ой ли?
Николай подошел поближе к нему и вгляделся.
- Может, видал меня мальчишкой?
