- С раскольничьей молельной вы, разумеется, не находитесь в сношениях?
- Она нас чурается, а не мы ее. Однако с попечителем ее - слыхали, чай, на ярмарке - с богатеем Кашедаевым, встречались и беседовали... Он им и богадельню возвел на дворе молельни. Если поинтересуетесь, отец эконом познакомит вас с миссионером из бывших старообрядцев; поди, он еще не уехал вверх по Волге на собеседование... Проще к становому заехать: он вам даст от себя рекомендацию к одному из начетчиков. Они с полицией нынче в ладах живут, - прибавил настоятель, тонко усмехнувшись.
- А распри в крестьянском обществе все по-прежнему? - спросил Теркин и поднялся со стула.
- Все те же междоусобия. Одни гнут на городовое положение - и во главе их Никандр Саввич. Он вам все расскажет обстоятельно.
- Ссудосберегательное товарищество рухнуло?
- Давным-давно. Только одна пущая смута и плутовство великое вышли. И хороший молодой человек из-за этого дела загубил себя.
Теркин сейчас же вспомнил и спросил:
- Тот? Аршаулов? Почтмейстера сын?
- Он, он! Сколько лет, - настоятель сразу понизил тон, - сидел в заточении и провел в ссылке, да и теперь находится под присмотром, в бедственном положении.
- Где?
- Здесь, никак! Мать - старуха, должно, имеет в Кладенце пенсию ничтожную. Вымолила у начальства сюда его, знаете, на место жительства перевести. Так ведь пить-есть надо, а у него, слыхал я, чахотка. Какой же работой, да еще здесь, в селе, может он заняться? Уроки давать некому, да он, поди, еле жив.
Глаза Теркина возбужденно замигали.
- Где же мог бы я, отец настоятель, справиться о нем? Судьба его достойна сострадания!
- Где? - протянул настоятель. - Да первым делом у станового. Ведь это его подначальная команда - такие-то но обстоятельный. Фамилия - Вифанский, Мартирий Павлович.
- Из духовного звания?
- Весьма! - Настоятель подмигнул. - Сейчас и по говору увидите. Из здешних же заволжских палестин. Так я сейчас распоряжусь, Василий Иваныч.
Настоятель подошел к двери в гостиную и крикнул:
- Отец казначей!.. повремените еще маленько.
Потом он послал служку за экономом.
- Вот и ваш извозчик! - он указал Теркину в окно на двор, куда въехал Николай на своей долгуше.
- А где твой двор, Николай?
Извозчик попросил у седока позволения заехать домой "попоить лошадку". Они уже побывали в разных местах и отца эконома подвезли обратно к монастырю.
- Вон на самой круче, кормилец. Дальше и дороги нет! - ответил Николай, указывая кнутом.
- Ладно, над нами не каплет.
Побывали они с отцом экономом, тихим стариком из простого звания, сначала в образцовом училище и в земской больнице, потом заехали на квартиру станового. Его не оказалось дома: куда-то отлучился, на селе; но к обеду должен был вернуться; оставили у него записочку от отца настоятеля. Заехали к Мохову. Тот тоже уехал на пристань. Предлагал эконом побывать и у миссионера, коли желательно насчет раскола побеседовать, но Теркин отложил это до другого раза. Ему захотелось остаться одному, да и монаху пора было к трапезе. От монастыря спустились они к тому проулку, где стоял двор Ивана Прокофьича. На перекрестке Теркин сошел с долгуши и сказал Николаю, чтобы он подождал его около номеров Малыш/ова, а сам он дойдет туда пешком. Сердце у него заекало в груди, когда он стал спускаться по проулку... Вот забор вдоль сада одного раскольника, богатого торговца, с домом на дворе. Тот же мезонин выглядывает из-за лип сада, только крыша зеленая, а не буро-красная, какою прежде была. Дорога врезалась в пригорок, и два порядка, справа и слева, поднимаются над нею. Избенки все больше в три окна, кое-где в пять, старые, еще "допожарные", как здесь называют. Эта возвышенная часть Кладенца и есть та "Полонная", где, по толкованию отца настоятеля, селились взятые "в полон" инородцы - мордва, черемисы, камские и волжские болгары. Теркину вспомнились лицо, рост и вся посадка Ивана Прокофьича; они выплыли перед ним до такой степени ярко, точно он смотрит на него на расстоянии двух аршин. Было в нем, в его неправильных чертах, пожалуй, что-то инородческое, не коренное русское. Может, и пылкий свой нрав он унаследовал от какого-нибудь предка, жившего в лесах и пещерах еще при Александре Невском или Юрии Всеволодовиче, князе кладенецком.
И жалость к старику разлилась по нем, - жалость и сознание своей собственной дрянности. Разве Иван Прокофьич способен был пойти на такие сделки с совестью, на какие он пошел?.. И если он теперь отделался от срама - от денег Калерии, все-таки он на них в один год расширил свой кредит, пошел еще сильнее в гору. А старик его не знал никакой жадности, еле пробивался грошовым спичечным заведением, поддерживал бедняков, впал сам в бедность: если б не сын, кончил бы нищетой, и даже перед смертью так же радел о своих "однообщественниках".
