Он редко торговался, с тех пор, как у него стали водиться деньги; но с последней зимы, когда дела его так расширились, он делался незаметно прижимистее даже в мелочах.
- Платочек вам? - завизжала тетенька и поспешно отерла влажный и морщинистый лоб.
Она запросила шестнадцать рублей за большой платок, с целую шаль. Теркин нашел эту цену непомерной и упорно начал торговаться, хотя ему захотелось вон из душной галереи, где температура поднялась наверно до тридцати градусов.
Они поладили на двадцати двух рублях с полтиной за все три платка. Пакет вышел довольно объемистый, и Теркин сообразил, что лучше будет его оставить в трактире, куда он зайдет закусить из цирюльни, а после театра - поужинать и взять пакет у буфетчика.
В цирюльне ему пришлось немного подождать. Одного гостя брили, другого завивали: хозяин, - сухощавый пожилой блондин, и его молодец - с наружностью истого московского парикмахера, откуда- нибудь с Вшивой Горки, в лимонно-желтом галстуке с челкой, примазанной фиксатуаром к низкому лбу.
Теркин присел на пыльный диван, держа в руках пучок разноцветных афиш. Он уже знал, что в театре идет "Мария Стюарт", с Ермоловой в главной роли, но захотел просмотреть имена других актеров и актрис.
Театральная афиша была не цветная, а белая, огромная, напечатанная по-провинциальному, с разными типографскими украшениями.
После "Марии Стюарт" шло "Ночное".
Он взглянул на фамилии игравших в этой пьесе. Их было всего трое: два актера и одна актриса.
"Большова!" - выговорил про себя Теркин.
И тотчас же, отложив афишу, он провел ладонью по волосам и задумчиво поглядел в полуоткрытую дверь на кирпично-красное тяжелое здание театра.
"Большова! - повторил он и прибавил: - А ведь это она! Разумеется!"
И что-то заставило его встать и пройтись по цирюльне.
- Долго еще ждать? - громко спросил он, ни к кому не обращаясь.
- Сию минуту! - откликнулся хозяин. - Только пудры немножко.
Имя "Большова" запрыгало у него в голове.
Давно ли это было? Лет пять назад. Приехал он в Саратов. Тогда он увлекался театром: куда бы ни попадал, не пропускал ни одного спектакля, ни драмы, ни оперетки. До того времени у него не бывало любовных историй в театральном мире. В труппе он нашел водевильную актрису с голоском, с "ангельским" лицом мальчика. Про нее рассказывали, что она барышня хорошей фамилии, чуть не княжна какая-то; ушла на сцену против воли родителей; пока ведет себя строго, совсем еще молоденькая, не больше как лет семнадцати. Крепко она ему полюбилась. Ночей не спал; сколько проугощал актеров, чтобы только с ней познакомиться. И знакомство это вышло такое милое, душевное. Еще одна, много две недели, и наверно они бы объяснились. Его удерживало то, что она несомненно девушка, совсем порядочная: так заверяли его и приятели- актеры.
Вдруг она заболевает корью. А его патрон, железнодорожный подрядчик, услал в Екатеринбург депешей.
- Любезнейший, - спросил он хозяина цирюльни, садясь в кресло перед зеркалом, - вы знаете, где тут актрисы живут?.. Наверно, в номерах поблизости?
- А вам кого, господин? - солидно осведомился парикмахер.
- Госпожу Больщову.
- Надо спросить вон в той гостинице... наискосок, вправо от театра.
У подъезда номеров, обитого тиком, в доме, полном лавок, стоял швейцар в серой поддевке и картузе, довольно грязный, с масляным, нахальным лицом.
- Артистка Большова? - спросил его Теркин, протягивая руку к двери, забранной медными прутьями.
- Здесь, пожалуйте!
Швейцар ухмыльнулся.
- В котором номере?
- Я вас провожу. Во втором этаже.
Они поднялись по чугунной лестнице.
- Сюда, в угол пожалуйте, - пригласил швейцар. - Вот в этом самом, двадцать восьмом номере. Ключ тут. Да я и не видал еще их. В театр им рано...
Уходя, швейцар остановился и прибавил:
- За беспокойство, ваше сиятельство!
Теркин дал ему на водку, но повторил, покачав головой:
- За беспокойство! Теплый вы здесь народ!
Он постучал в дверь и только что взялся за ручку, его остановил вопрос:
"А Серафиме ты скажешь про этот визит?"
"Отчего же не сказать!" - ответил он весело и смело отворил дверь.
Изнутри его никто не окликнул.
"Как бишь ее зовут?" - подумал он и сразу вспомнил: Надежда Федоровна.
В темной передней висело под простыней много всякого платья.
- Кто там? - спросил женский голос, точно спросонок.
Голоса Теркин не узнал: он был контральтовый и немного хриповатый.
- Надежда Федоровна у себя? - громко выговорил Теркин и остановился перед занавеской, висевшей в отверстии перегородки.
- У себя, у себя!.. Кто это?.. Подождите минуточку!
Послышался скрип мебели и стук туфель-шлепальцев. Вероятно, она лежала и теперь оправляется перед зеркалом.
- Можно? - спросил он так же весело, проникая в первую половину номера, отделенную от спальни перегородкой.
- Можно, можно!.. Ах, Боже мой! Да кто это?
Актриса выставила сперва одну голову в скважинку портьер, спущенных с обеих сторон.
Курчавая голова, полные щеки, большие серые глаза, ласковые и удивленные, и рот с крупными и совсем белыми зубами - все всплыло перед Теркиным точно в рамке портрета.
- Надежда Федоровна! Неужто не узнали?
