Серафима еле сдерживалась. Она была близка к истерическому припадку и закусывала себе губы, чтобы из ее горла не вылетел хохот или крик.
- А я должен в посад на целый день, - продолжал Теркин, прихлебывая чай.
- Дело? - спросила Калерия.
Она как будто не замечала нервности Серафимы.
- Да... Оно и кстати, Калерия Порфирьевна, вы с Симой побудете... Вам ведь обо многом есть перетолковать... Мне что же тут между вами торчать?
Можно бы этого и не говорить, но так вышло.
- Какие же у нас секреты? - возразила Серафима и поставила чайник на конфорку.
- Все, чай, есть!
Калерия обернула голову в сторону Теркина и тихо улыбнулась ему.
Этой улыбкой она как бы хотела сказать:
"Уж вы не смущайтесь, я вас не выдам".
Он допил свой стакан и начал прощаться с ними.
На дачу Теркин нарочно вернулся позднее.
Внизу уж не было света. На крыльцо выскочил Чурилин и в темноте подкатил как кубарь к крылу двухместного тильбюри, на котором Теркин ездил или один, или с кучером.
Он передал карлику разные пакеты и сам вскочил прямо на первую ступеньку подъезда.
- Калерия Порфирьевна почивают? - спросил он Чурилина.
- Так точно.
- И барыня также?
- И они у себя в спальне. Свету не видел сквозь ставни.
"Ну, и прекрасно", - подумал Теркин и приказал кучеру, вышедшему из ворот:
- Онисим! Подольше надо проваживать Зайчика. Он сильно упрел...
К себе он пришел задним крыльцом и отпустил Чурилина спать.
"Конечно, - думал он и дорогой и наверху, собираясь раздеваться, - они перетолковали, и Калерия не выдала меня".
Это его всего больше беспокоило. Неужели из трусости перед Серафимой? Разве он не господин своих поступков? Он не ее выдавал, а себя самого... Не может он умиляться тем, что она умоляла его не "срамить себя" перед Калерией... Это - женская высшая суетность... Он - ее возлюбленный и будет каяться девушке, которую она так ненавидит за то, что она выше ее.
"Да, выше", - подумал он совершенно отчетливо и не смутился таким приговором.
Перед ним встал облик Калерии в лесу, в белом, с рассыпавшимися по плечам золотистыми волосами. Глаза ее, ясные и кроткие, проникают в душу. В ней особенная красота, не "не плотская", не та, чт/о мечется и туманит, как дурман, в Серафиме.
"Дурманит?" - и этого он не скажет теперь по прошествии года.
Вдруг ему послышались шаги на нижней площадке, под лестницей.
"Так и есть! Она!"
Теркин стал все сбрасывать с себя поспешно и тотчас же лег в постель.
Только что он прикрылся одеялом, дверь приотворили.
- Это ты? - выговорил он как можно тише.
- Я!.. - откликнулась Серафима и вошла в комнату твердой поступью, шурша пеньюаром.
- Ты еще не ложилась? - спросил он и повернул голову в ее сторону.
- Ко мне не рассудил вернуться, - начала она возбужденно и так строго, как никогда еще не говорила с ним. - Боишься Калерии Порфирьевны? Не хочешь ее девичьей скромности смущать... Не нынче завтра пойдешь и в этом исповедоваться!..
- Сима!
Он больше ничего не прибавил к этому возгласу.
- Что ж! - Серафима сразу села на край постели в ногах. - Что ж, ты небось станешь запираться, скажешь, что между вами сегодня утром никакого разговора не вышло, что ты не покаялся ей?.. Я, ты знаешь, ни в одном слове, ни в одном помышлении перед тобой неповинна. Не скрыла вот с эстолько! - и она показала на палец. - А тебе лгать пристало? Кому? Мне!.. Господи! Я на него молюсь из глупейшей любви, чтобы не терпеть за него, не за себя, унижения, чуть не в ногах валялась перед ним, а он, изволите видеть, не мог устоять перед той Христовой невестой, распустил нюни, все ей на ладонке выложил, поди, на коленях валялся: простите, мол, меня, окаянного, я - соучастник в преступлении Серафимы, я - вор, я - такой- сякой!.. Идиотство какое и подлость...
- Подлость! - повторил Теркин и хотел крикнуть: "молчи", но удержался.
- А то, скажешь, нет? Ты мне вот здесь слово дал не соваться самому, предоставить мне все уладить.
- Я тебе слова не давал!
- Ха-ха!.. Теперь ты и запираться начал... Отлично! Превосходно! Ты этим самым себя выдал окончательно! Мне и сознания твоего не надо больше! Все мне ясно. С первых ее слов я увидала, что вы уже стакнулись. Она, точно медоточивая струя, зажурчала: "Что нам, сестрица, считаться, - Серафима передразнивала голос Калерии, - ежели вы сами признаете, что дяденька оставил вам капитал для передачи мне, это уж дело вашей совести с тетенькой; я ни судиться, ни требовать не буду. Вот я к тетеньке съезжу и ей то же самое скажу... Сама я в деньгах больших не нуждаюсь... А в том, что я желала бы положить на одно дело, в этом вам грешно будет меня обидеть". Небось скажешь, ты не повинился ей? И она, шельма, раскусила, что ей тягаться с нами - ничего, пожалуй, и не получишь. Ты ей, разумеется, документ предложил, а то так и пароход заложишь и отдашь ей двадцать тысяч. Меня она ничем не уличит. Завещания нет; никто не видал, как папенька распорядился тем, что у него в шкатулке лежало.
