Аркаша сидел за столом, ужинал. С шеи на грудь ниспадала белая салфетка. В правой руке он держал нож, в левой вилку. Ловко шуровал ими в тарелке — мясо разрезал.
Алька сразу же отвалился от завалинки — смех его душил. Действительно, никто из местных ребят ножом и вилкой отродясь не ел и салфеткой не пользовался.
Когда отошли от дома, Маринка сказала:
— Вот уж, действительно, над кем смеетесь? Культурные люди давно так кушают. Лично я ничего смешного не вижу.
Вечно у этой Маринки не как у всех. Вечно она наособицу.
Но Алька не стал возражать. Альке Маринка очень-очень нравилась.
Как ни старался Вадик Шестаков, а за дядей Прокопием угнаться не мог. Тот косил широко, размашисто. У него с двух-трех замахов на целую копешку травы валилось. За дядей Прокопием даже Васька Нестеров косить не успевал. Сначала-то потягался было, да быстро ухайдакался, пошел теперь на родник за холодной водичкой. И сам попьет, и Вадику с дядей Прокопием принесет.
А лесник уже кончил прогон, поставил перед собой литовку и начал ширкать по ней бруском.
Вадик приналег на работу, чтобы догнать дядю Прокопия, чтобы он и ему литовку поправил.
Тут и появился на елани длинный Бородатый.
Вадик его краем глаза сразу приметил. Приметил, но виду не подал, будто не узнал, будто это не ему в тот раз Бородатый рубль за так отдал.
А Бородатый уже рядом. Стоит, смотрит.
Конечно, дядя Прокопий далеко, Васьки и вовсе не видно, но в руках у Вадика литовка, храбрится Вадик:
— Отойди, пятки обрежу!
Бородатый и бровью не повел, а так раздумчиво, как сам с собою, заговорил:
— Я почему тогда с вами связываться не стал? Потому что со мной две свидетельницы были. Чуть чего, они запросто бы раскололись. Я вообще при свидетелях пришивать не имею привычки.
Вадик Шестаков косить перестал.
— А один на один я — запросто, — говорил Бородатый. — Как бы нечаянно руку в карман сунешь, гоп, и готово!
Он выхватил что-то из кармана, в кулаке щелкнула пружина, и обомлевший Вадик увидел нож, длинный и узкий.
— Вот такие, брат, дела, — сказал Бородатый. Снова щелкнул пружиной, и нож исчез.
— Дай-ка я попробую покосить.
Он подошел к Вадику, взял литовку и махнул ею по верху травы. Макушки посыпались в отаву.
— Ниже брать надо, — тихо посоветовал Вадик.
Бородатый размахнулся, и литовка наискось врезалась в землю. Он дернул ее на себя, и лезвие сломалось.
Дядя Прокопий косил, ничего не видел. А вот Васька Слон еще издали заругался:
— Ты зачем, паразит, литовку сломал?
Он подбежал, расплескивая воду из алюминиевого бидончика. Подбежал к чужому парню, но не ударил, а только почему-то дернул за бороду.
Бородатый послушно кивнул головой, и Вадику показалось, даже бекнул по-козлиному.
— Не умеешь, так зачем лезешь? — сердился Васька.
— Я с разрешения, — лепетал Бородатый. — Я с вами подружиться пришел. Послезавтра у меня поход с младшими…
Бородатый лепетал, Васька его не слушал.
Вадик еще в себя не пришел, ему все нож виделся, длинный и узкий.
— Пентюх ты, — сказал Васька Бородатому. — Вот сдохнут у тебя родители, че делать будешь? Что жрать?
— Я на тот год десятый класс окончу, я поступлю… — еле слышно шелестел Бородатый. — И, в конце концов, необязательно уметь косить… И не умрут у меня папа с мамой, они в группе здоровья занимаются.
Наконец-то пришел в себя Вадик Шестаков:
— Вася! Берегись, Вася! У него нож в кармане!
— Чего? — Слон развернулся к Бородатому.
А тот, высоко вскидывая ноги, помчался к мелькавшей вдали Вихляйке.
Васька посмотрел на Вадика.
Тот божился:
— Сам видел складень. Длинный-предлинный, острый-преострый. Он говорит, им без свидетелей убивает.
Васька Слон рассмеялся.
Уже попили чаю, уже братья-разбойники и другие дети спали, а Худышкин все еще сидел за кухонным столом, разговаривал с Феклой Нестеровой.
— Непутевая я, — сокрушалась женщина. — Ведь сорок лет не за горами, а все как девчонка. Верю каждому зверю.
— Ничего, Феня, — как мог, утешал Худышкин. — Вы женщина очень даже красивая и добрая, как я понял. Вы еще выйдете замуж.
Феня усмехнулась.
— Дура я, вот кто. Ну зачем мне такая орава? Ведь вздохнуть некогда. Конечно, государство помогает, но… и дров надо, и сена для козы. А крыша? И завалинка вон вся осыпалась. У людей-то цементные завалинки сделаны. Ладно Васька подрос, большой уже мужик — на нем все и держится. А уж убирать-подметать на разъезде мне все помогают.
— Ну вот видите, — улыбнулся Худышкин и погладил рукой лысину, — не так уж это плохо, когда много детей. Только вот назвали вы их как-то…
— А я красивше хотела. Самую меня Феклой зовут — ну насмешка прямо. А ребят-то. По документам вот Эльдар, а зовут все его Захаром, Ромула — Ромкой, Романом зовут, Базиля — Васькой, Рема — совсем нехорошо — Ремок, а Изольдочка еще маленькая.
Стукнула дверь в сенях, и на пороге дома возник Васька Слон. Он хмуро глянул на Худышкина. Пробурчал:
— Лысых нам только не хватало.
Худышкин сразу засобирался домой.
— Заходите как-нибудь, Николай Иванович, — приглашала хозяйка.
— Ладно, — пообещал Худышкин, — приду.
До крыльца его проводил Васька. Сказал на прощанье, как маленькому: