Наконец, господа офицеры определились с местом, где поставят дома свои. Волков удивился, но селиться они решили не в Эшбахте, а чуть восточнее, поближе к реке на холмах. Там Брюнхвальд надумал ставить сыроварню, рядом с нешироким, но бойким ручьем. И Рене, и Бертье решили ставить дома там же. Ну, решили так решили, он их отговаривать не стал. Брюнхвальд ждал свою жену с сыновьями, Рене занимался солдатами и их делами, даже пытался руководить вспашкой Северного поля. А Бертье, собрав банду таких же, как и он любителей охоты, с утра до вечера катался по оврагам, и не безрезультатно. Сначала возил все кабанов, а как собачки заматерели да попривыкли к кустам местным, стал привозить и волков. Волки были велики. Бертье растягивал шкуры на сушку, так в шкуру такую ребенка десяти лет завернуть можно было. А еще кавалеру пришло письмо, и было оно таким, что и не знал кавалер, радоваться ему или печалиться. Ждал он его с волнением и, дождавшись, стал волноваться еще больше. Было то письмо ответом на его, а писал он свое письмо благородной даме Анне фон Деррингхоф. Когда монах приехал из города, то привез почту и сказал Волкову, что ему пришло письмо. Так тот руку за ним протянуть стеснялся. Крепкая рука воина и рыцаря, что не дрожала ни при каких делах и ни в каких схватках, тут дрожала, словно у труса. Так то заметно было, что он сам письмо у монаха не взял, а велел его на стол положить. А монаха проводил. И уж после этого, когда один остался, только и осмелился взять письмо и открыть его.
Госпожа Анна писала ему, что вышла замуж за хорошего, но небогатого человека благородной крови, и что новорожденная дочь Ангелика ему люба, словно он ее отец.
«А кто ее настоящий отец, вы и сами знаете», — было написано в письме.
Волков сидел на стуле возле окна, ногу больную удобно вытянув, и перечитывал письмо раз за разом. Потом встал и заходил по дому, письмо из руки не выпуская. Вот так, значит. Сколько было у него в жизни женщин? Сотни. И разбитные маркитантки, что жили с ним, пока у него деньги не кончались. И девки блудные, и те бабенки, которых брал он по праву войны. Этих было особенно много. Он бы всех и припомнить не смог бы. А были такие, что сами искали его общества. Богатые горожанки и вдовые селянки не раз звали высокого и ловкого юношу в гости. Долгие, долгие годы его военной молодости не проходили без женщин, может, и дети от него рождались. Да, скорее всего так и было. Но вот не знал он о них ничего. А тут узнал, и аж руки затряслись. Конечно, дочь госпожи Деррингхоф — не чета дочери изнасилованной под телегой крестьянки. Да и не знал он о других. А об этом ребенке знал, вот и волновался.
— Яков, — заорал он, — Яков!
Орал долго, прежде чем слуга пришел.
— Рядом будь, — сказал ему кавалер, — чтобы я горло не драл, тебя разыскивая.
— Ага, — сказал мальчишка.
— «Ага», дурак, — передразнил его кавалер. — Говори: «Будет исполнено» или «Как пожелаете».
— Как пожелаете, — тут же повторил сообразительный слуга.
— Монаха мне найди, да быстро.
— Как пожелаете, — повторил Яков и ушел.
Когда монах был найден, Волков спросил у него:
— В Мален завтра поедешь?
— Так не к чему мне, господин, — отвечал брат Ипполит. — Письма я уже получил и отправил.
Кавалер молча выложил на стол десять золотых монет и сказал:
— Найдешь банк, поспрашивай у местных, может, в Малене он не один есть, так выберешь лучший и сделаешь перевод. Отправишь девице Ангелине фон Деррингхоф эти деньги от кавалера Фолькофа на приданное. От банка попроси уведомление.
— Большие деньги, — сказал брат Ипполит, не решаясь трогать золото.
— Большие, — Волков помолчал, но сейчас был как раз тот случай, когда даже такой замкнутый человек, как он, нуждался в разговоре. — Из писем следует, что госпожа Анна родила ребенка… И ее муж, кажется, не его отец.
Он заметно мучился, выбирая слова, но монах вдруг сказал ему просто:
— Мой духовник и наставник, настоятель Деррингховского монастыря, считает, что девочка эта чистоты ангельской, рождена не без вашего участия, господин. Он друг госпожи Анны. Уж он-то знает.
Волков помолчал, большего ему знать и не нужно было, и он произнес, облегченно вздохнув:
— Ну, так чего же ты стоишь, бери деньги, завтра же езжай в Мален.
— Хорошо, — монах сгреб золото со стола, поклонился и ушел.
Но Волков не удержался и написал еще и письмо госпоже Анне.
Писал он в волнении, и письмо вышло излишне вежливым и глупым.
А через три дня Карл Брюнхвальд уехал в город. А еще через два дня Волков, Ёган и Максимилиан поехали на Северное поле, то что он дал в аренду солдатам, посмотреть, как у солдат дела. И был огорчен. Огорчил его Ёган:
— Дураки, — говорил тот, — земля вспахана дурно, глубоко, зря лошадей мучили, так глубоко пахать не нужно. А еще борозды редки. Лучше бы наоборот было. И зерно брошено в сухую землю. Надо было им южное поле пахать, там до сих пор земля сырая.
— Что совсем все плохо? — спросил Волков.
Ёган махнул рукой:
— Не будет им урожая. Готовьтесь им на зиму еду покупать. А то с голоду солдаты ваши передохнут.
