После пира Вожников отправил тяжелые когги и самые крупные из кочей в Олонец, Корелу, Сердоболь[17], а также по Свири в Онежское озеро на тамошние торги – иметь очередную проблему с проходом ими волховских порогов ему не улыбалось, – а сам задержался в крепости еще на сутки, помогая удобно расставить подаренные стволы. Ведь чем больше пушек на раскатах Орешка, намертво перекрывающего выход в Ладожское озеро – тем меньше у шведов шансов отомстить новгородцам за учиненные набеги.
Все вместе задержало его у Невы почти на целую неделю, и только в середине июля князь Заозерский наконец-то смог подняться со своими ушкуйниками вверх по темноводному Волхову.
Июль 1410 года. Новгород
Вечевой колокол ударил неурочно – ближе к вечеру, когда торг уже почти опустел, купцы позакрывали свои лавки, честные ремесленники, вернувшись по домам, садились ужинать, а в церквях еще даже не начинали готовиться к вечерне. Тем не менее призыв, означающий, что случилось нечто важное, требующее общего внимания и решения, вынудил горожан – бояр, купцов, простых тружеников и священнослужителей – оторваться от насущных дел и подтянуться к берегу великого Волхова, где на утоптанной до каменного звона площади за торговыми рядами, в окружении древних православных храмов век за веком выносил свой приговор Господин Великий Новгород.
– Бояре нас предали! – закричал с помоста вполне даже в возрасте рыжебородый мужик, одетый в вышитую косоворотку и добротные суконные шаровары. Сдернув с головы синий картуз с роговым козырьком, он жахнул им себе под ноги: – Обманули ироды проклятущие! Ватажники наши заместо них сами со свенами воюют! Они же мыслят, как добро людское украсть! Изме-ена-а!!!
– Ты еще кто такой? – грубо спросил запыхавшийся боярин Керскский, только что примчавшийся на зов колокола, пихнул его в грудь, замахал руками: – Не верь ему, люд новгородский! То лазутчик немецкий измену чинит! В августе на свенов пойдем! Рати все аккурат к тому часу подтянутся!
– Атаман Заозерский Або намедни взял, ныне возвращается! – перебивая его, крикнул мужик. – Бояре его за ту победу зарезать умыслили!!! За свенов отомстить!!! Изме-ена!
Собравшиеся люди зашевелились, переговариваясь, из уст в уста побежала весть о приближении ватаги недавно изгнанного, известного ушкуйника. О возвращении с победой, славой и полными трюмами. В то, что Егора Заозерского могут за ту победу убить, поверилось сразу и легко. Коли нашлись ненавистники, что столь славного воина изгнали – стало быть, найдутся и ненавистники-душегубы.
– Боярину Буривою верим! – попытался крикнуть кто-то из толпы, но парня тут же запихали в бока, мешая подавать голос, опрокинули и слегка потоптали ногами. Без злобы, для урока. Так же поступили еще с несколькими сторонниками воеводы: серьезные крепкие ребята действовали быстро и решительно.
– Вражина Буривой! – вопили в противовес другие горожане. – Изменщик ганзейский! Трус воевода! Долой!!! Не нужен такой! Трус! Изменщик! Ганзейский пес! Во-он Буривой! Прочь! Не нужен! Не лю-ю-ю-юб!!!
Воевода несколько раз пытался выступить, объяснить о планах наступления на врага, собирании сил и кораблей, о посланном королю Эрику Померанскому требовании уступок опричь прежних договоров, однако его перебивали и перекрикивали, а рыжебородый мужик рвал рубаху. Прогнать безвестного смерда не удавалось – боярских холопов оттаскивали от паникера какие-то не менее крепкие слуги.
Увидев подошедшего наконец-то архиепископа Симеона, Буривой Керскский с облегчением кинулся к нему – уж пастыря-то вечу выслушать придется, заглушать его воплями христиане православные не посмеют. А кто попытается – не дадут.
– Здоровья тебе, отче, – поцеловал руку священника боярин. – Скажи им, что большой поход начнется уже на днях! Похоже, ватажник тот приблудный замятню затеять удумал, умы горожан смутить и из изгнания вернуться.
– От Орешка вестники добрались, – тихо ответил пастырь, осеняя Буривоя крестным знамением. – Ватажник тот приблудный из набега возвертается с добычей несчитанной. Лодками перегружать пришлось, иначе ладьям через залив пройти не получалось, больно глубоко в волнах сидели. И так выходит, сын мой, что те воины, что с ним ушли, ныне серебро ведрами носят, а те, кто с тобой остался, нищие и голые сидят.
– Вот проклятье! – скривился, как от зубной боли, Буривой.
Когда возникает вопрос о золоте и мошне, обращаться к уму и совести людской бесполезно – прав всегда тот, кто больше платит. Смерды, оставшиеся с пустыми руками, при виде удачливых сотоварищей не способны испытывать ничего, кроме ненависти. Тут спорить бессмысленно и опасно – могут и побить. Хорошо, если не до смерти.
– А не люб, так и уйду, – не дожидаясь разгара страстей, громко выкрикнул боярин Керскский, сдернул шапку и тоже шарахнул ею о помост. – Не воевода я более! Выбирайте того, кто по сердцу!
