— Значит, правда. Кончено, — старуха вздохнула устало, поправила платок. На глазах ее показались слезы. — Кто тебе сказал?
— Гроздю…
— А отец знает? — глухо спросила бабушка Катерина.
Стоименка вытаращила свои и без того выпуклые глаза и затараторила:
— Тоже знает. Ох, мама! Вам хорошо, для вас все ясно, а что нам делать? Гроздю записался в Новую Загору, один брат его хочет в другое место, а младший, хромой, — с ним же никогда не договоришься! Гроздю не согласен отдать дом за сколько оценили, а брат говорит: «Сколько дадут, то и возьмем, потом легче будет». Вчера вечером переругались — чуть дело до драки не дошло. И мне до чего ж не хочется уезжать далеко от вас. С золовкой мы не ладим, а тогда целыми днями с ней с глазу на глаз придется быть. Гроздю говорит: «Меня родня не интересует, я смотрю, где работа лучше». С братом ссорится, на меня ворчит. До сих пор слова мы худого друг другу не сказали, а из-за этого проклятого водохранилища поругались. А вы как? Со Злати едете?
— Куда нам ехать? — старуха неожиданно выпрямилась и стала такой высокой, какой ее Аничка никогда не видела. — Я остаюсь здесь. А молодые пусть едут, куда хотят.
— Мы тебя не оставим, мама, — кротко перебила ее Аничка. — Злати хочет, чтоб мы поехали в Софию. И вы с отцом поедете с нами. Он уж подыскал место в кооперации, но не хочет уходить, пока не кончат водохранилище. Он накопил денег, пока там работал, и теперь собирается на них купить участок. А на то, что мы здесь получим, — построимся. Вот увидите, все хорошо будет. Даже скажете потом: «И почему это мы раньше не уехали. Ведь тут лучше».
Стоименка и мать слушали ее, словно громом пораженные. Как молоко, закипая, выплескивается из кастрюли, так вскипела Стоименка.
— У людей такое горе, а ты радуешься! Стыдилась бы, бессовестная!
— Радуется вот! — гневно прибавила и бабушка Катерина. — Все ей у нас чужое. Свысока смотрит. То ей не нравится, другое не нравится. Можно подумать, что раньше во дворце жила. Погляжу я на тебя, так без крыши над головой останешься!
Аничка вздрогнула, побледнела. Никогда свекровь не говорила с ней таким тоном.
— Мама, зачем ты так говоришь? Разве я помогу, если начну охать? Государство нас переселяет, государство нам и дома дает. А у Злати руки золотые, он везде найдет работу. Вы же знаете, ему уже два раза премии на водохранилище давали. И в многотиражке о нем писали.
…В горнице тем временем стало многолюдно. Соседки, услышав о выплате, сошлись потолковать к бабушке Катерине, как к старшей. Они сидели кто на постелях, кто на лавках. Катерина примостилась в сторонке, у окна. Она не участвовала в разговоре, а размышляла, как это плохо, что ее старик и Гроздю не своей головой думают, а следуют за Вуто. Сколько раз она им говорила: «На чужой веревке не спускайся в колодец, может, она гнилая», — не слушают.
Бабушка Катерина оторвала нитку и убрала в кошелку намотанное до конца веретено, раздувшееся посредине, как живот откормленного щенка. Она отодвинула кошелку к стене и прислушалась к разговору. Женщины не спешили расходиться. Дома у них все из рук валилось, только и думали — узнать бы что-нибудь новое, услышать, кто и как приготовился к отъезду.
Об этом и велась беседа.
— Я говорю хозяину: хоть бы недалеко от села, чтоб можно было прийти да вспомнить — там был двор Карагёла, там — Гёздере.
— А мы, как уедем, уж и не увидимся. Какие только соседи попадутся? Дал бы бог хороших. Человек добрым словом гору сдвинет. Ведь и там люди живут. Не съедят же нас.
— А у нас спора нет, куда ехать. У меня три сестры в Софии. У мужа — братья. Всё и нам местечко найдется.
— Ох, уж эта София! — наконец вмешалась бабушка Катерина. — Кто откуда ни едет — все в Софию. Вот и нас хотят туда же. Я старику говорю: поедем опять в село, а он — нет, не хочет с сыном расставаться.
Старуха укоризненно взглянула на Аничку, будто та была во всем виновата. Но веселый нрав быстро пересилил горе. Ее тонкие губы вытянулись в лукавой улыбке:
— Видно, придется мне купить сумку и ходить, как учительница, за покупками.
Она повесила на руку корзинку с веретенами и важно прошлась по комнате.
— И как это ты можешь смеяться, бабушка Катерина? — сказала Джина.
— А что ж, сесть и реветь, вроде вас?
— Бабушка Катерина, а ты бывало, как соберемся, все нам пела, — отозвалась какая-то хохотушка.
Старуха покачала головой. Смех замер у нее на губах. Прежняя тяжесть сдавила сердце.
— Один рот и для песен и для плача, — сказала она, вздохнув, — сейчас мне больше плакать хочется. О смерти, а не о песнях думать приходится.
Женщины разошлись. Стоименка тоже собралась домой. Аничка вышла по хозяйству. Вдруг дверь снова распахнулась:
— Бабушка Катерина, мама!
Худенькая, бледненькая сероглазая девушка остановилась на пороге. Она прижимала обе руки к сердцу, словно старалась удержать его в груди.
— Спренчо приехал в отпуск на два дня. А если они уедут, что будет?
Ее тяжелые косы упали почти до колен. Иглика села рядом с матерью и зарылась головой в ее фартук. Стоименка хотела было отругать дочь, но пожалела ее.
