— Тебя не спросят. Будет то, что скажет отец.
— Мама, да мне же с ним жить, а не отцу!..
— Ты что, с ума сошла из-за этого Спренчо? Мала еще о замужестве говорить. Даже приданое не приготовила.
— Он меня и без приданого берет.
— Да ты совсем еще дитя, — вмешалась бабушка Катерина, — и в хозяйстве ты ничего не смыслишь.
— Бабушка, я все равно уйду к нему, так и знай! Я слово дала.
— Ты отцу-то не проговорись, — сказала бабушка Катерина, — а то он тебе всыплет…
— И как мы ее отпустим в Герман? — вздохнула Стоименка. — Совсем ведь там без родных будет. Нет, подождем. Вот все устроится, посмотрим, кто где, тогда и замуж выдадим.
— А зачем вы записались в Новую Загору?
— Отец так решил.
— Хоть бы меня спросили!
— А они нас спрашивали? — оборвала дочь Стоименка. — Довольно! Каждый день и встаем и ложимся с этими разговорами. Куда ты от нас денешься?
— Ну да, а когда Спренчо придет со службы, что он, меня искать, что ли, будет? На другой женится. Бабушка, скажи хоть ты ей!..
Девушка бросилась к старухе, прижалась к ней. Чистые девичьи слезы точно смыли досаду, накопившуюся в душе старой женщины. Она провела рукой по лицу внучки, еще не обветренному и не огрубевшему от солнца и забот, погладила ее шелковистые волосы. По старческим узловатым пальцам, обезображенным годами и тяжелой работой, разлилось живительное тепло. Бабушке Катерине на миг показалось, что руки ее снова ловки и гибки, что и к ней вернулась молодость. Как хорошо понимает она горе внучки! Она найдет сейчас теплые и ласковые слова, чтобы утешить ее. Но в это время раздался громкий голос зятя, незаметно вошедшего в комнату:
— Женихи, что ль, все перевелись, что ты так ревешь? — насмешливо сказал Гроздю.
Он толкнул ногой один из трехногих стульев, оставленных женщинами посреди комнаты, тот перевернулся.
Иглика никогда не решалась возражать отцу. Как он ее ни огорчал, она смирялась. Но сейчас, смахнув слезы жестким бабушкиным фартуком, она встала:
— Да и девушки тоже не перевелись. Где мы потом встретимся, коль разбросает нас в разные стороны? А я за другого не выйду, так и знай!
— Если любит, на краю света сыщет. Ну, хватит чепухой заниматься, подумаем лучше, что делать будем, как жить дальше. Я тебя дома искал, — мрачно сказал он жене. — Пойдем собираться. Не сегодня-завтра постучат к нам в дверь те, с портфелями.
— А ты видел деньги? — спросила Стоименка и снова вытаращила глаза.
Она выросла в бедности, и только выйдя замуж за Гроздю, сына состоятельных родителей, поняла, что значит иметь деньги. Но вместо того, чтобы почувствовать облегчение и зажить спокойнее, она стала алчной, хотела иметь все больше и больше.
— Я не видел. Другие видели. Платят наличными.
— Уже сейчас? — ахнула бабушка Катерина.
Стоименка неожиданно разрыдалась. Она и слезинки не пролила, когда умер ее первый ребенок. А сейчас опустила голову и закрыла лицо фартуком. Прощай все: и прекрасный новый дом, и накопленное добро, и приятная жизнь в селе. Мать, сестры, золовки — все были рядом, а теперь, если даже Иглика уедет в Герман, жить ей, как кукушке, одной в Новой Загоре.
— Гроздю, хоть бы не туда нам ехать!
— Замолчи! Уже записались.
Снова послышались всхлипывания девушки. Иглика плакала, сама не зная о чем, то ли о покидаемом селе, то ли о предстоящей разлуке со своим Спренчо.
Аничка прислонилась к стене. Никто не замечал ее, да и сама она не могла жить их жизнью, плакать их слезами. Молодая женщина не могла понять, как можно до такой степени предаваться отчаянию. И она уехала из своего села, покинула родителей, чтоб быть здесь, с мужем. Разве легко ей было расстаться с родным домом, улицами, лугами? Теперь вот, не успела еще привыкнуть на новом месте, снова надо уезжать. Конечно, ей тоже грустно, что она будет совсем далеко от родных. Сейчас она часто у них бывает, а когда переедут в Софию, кто знает, когда сможет она навещать своих стариков. Но все же, раз она со Злати, ей везде будет хорошо…
Вошел дедушка Лазо, мрачно всех оглядел, снял шапку, повесил ее на гвоздь у двери и стал снимать кожух, потом опять надел его. Одежда стояла на нем колом, и был он похож на большого старого пса со взъерошенной шерстью.
— Что нюни распустили? — крикнул он. — Слезами горю не поможешь. Займитесь-ка своими делами! А там посмотрим, как и что: с чего начнем, как поднимемся и куда поедем.
Голос его осекся. Он хотел сесть и едва не упал на низенький стул, на тот, что сам смастерил из ствола черешни. Он срубил ее, чтобы не мешала яблоне. А какая яблоня! Ветви с плодами почти до земли свисали, приходилось подпорки ставить. И каждый год плодоносила. Да как! До пасхи сохранялись яблоки, сочные и свежие. Как же он теперь ее срубит? Это все равно, что руку себе отрубить. Но делать нечего. Нужно взять топор и рубить, рубить. Дедушка Лазо опустил натруженную руку, в ней действительно был топор. Нет, он не может! Пусть рубят другие…
Старик сидел неподвижно и смотрел на очаг. И взгляд его, потемневший и безжизненный, как бы сливался с остывшей золой
