Долгий тюремный срок – вот чего он заслуживает. Затяжное, изматывающее мозги заключение. После того, как потеряет все, включая свою убогую жену. Медленное неотвратимое гниение, которое было бы уготовано мне в Сент-Огастине, если бы Мариска не открыла мне глаза. И если бы потом мне не хватило ума выбраться из этого чистилища.
Но как бы то ни было, в этот краткий миг я чувствовала себя одинокой. Окно, номер 261, «Кандински», воскресенье.
Я ничего не могла с собой поделать.
И не знала почему. Возможно, пришло понимание, что несколько дней назад мне исполнилось сорок три. Папы и бедной мамы больше нет. Мачехе Эгги насрать на мой день рождения с большой колокольни. И нет, я не могу сказать мужчине, с которым трахаюсь вот уже два месяца, что мне стукнуло сорок три года.
Тот день я отметила, залив в себя полбутылки водки. В компании рыжего кота Руфуса.
Даже кот – и тот чужой.
Сорок три. В этом возрасте пора думать о том, чего ты не смог достичь в жизни. В этом возрасте малейшую рану, даже подконтрольный разрез скальпелем приходится залечивать очень долго. В этом возрасте легко догадаться, что проторчать семнадцать лет в психиатрической лечебнице – не лучший способ потратить часть своей взрослой жизни. В этом возрасте понимаешь, что ни один из этих семнадцати ты не получишь обратно.
В этом месте я громко выругалась. На всю свою кривую жизнь. На всю ее очевидную мудацкую несправедливость.
Но сразу после этого я стиснула зубы. Решила, что хватит себя жалеть.
Потому что одиночество – для слизняков. А жалость к себе – для идиотов.
Несправедливая жизнь ударила меня по лицу, потом под дых. И тем не менее хватит распускать нюни.
Нужно радоваться и брать удовольствия, которые мне даны.
С этой самой минуты.
Звук открывающейся двери отвлек меня от этих мыслей. Он вошел с обычным игривым желанием на лице. В руке – красиво обернутый и перевязанный лентой пакет.
– Подарок к Рождеству, немного заранее, – сказал он, со смешком протягивая его мне.
Я развернула коробку. Лифчик с трусиками от «Ажан провокатер» – вот что там оказалось. 36–26–37 (после стольких часов, потраченных на изучение моих форм, он не ошибся с размером). Алое кружево, изящное, как филигрань. Черные резинки до бедер и подвязки.
Ну конечно. Как я не догадалась, что он тащится от подвязок.
Жене он дарит розы. Неделю назад я видела, как он исчезает в дверях своего ньюнемского особняка с внушительным букетом в руках. Половина – розовые. Остальные белые. Наверное, это что-то значит для его жены. А любовнице он дарит подвязки.
Развратные провокаторские подвязки.
Марк Генри Эванс ведется на затасканное клише. Неудивительно, что такие же клише переполняют его романы.
– Поиграй в модель, дорогая, прошу тебя.
В этом месте до меня дошло, что Марк Генри Эванс тоже играет в модели, но по-своему. В его романах полно живых мерзавцев. Даже герои у него способны на предательство. Наверняка он срисовывает их с самого себя.
Я согласилась, конечно. Это сработало. Через секунду он был на мне, колыхаясь. Потея, как свинья. Перевернул меня. Забавно, что некоторые мужчины трахаются по-собачьи. Через несколько минут он кончил. Наелся. Рухнул рядом и засопел в подушку. Посткоитальное блаженство выгравировано у него на лице.
Я дотянулась до валявшегося на тумбочке бумажника. Девять хрустящих двадцатифунтовых банкнот, пачка кредитных карточек и полоска бумаги со словами «ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ЛЮБВИ ВСЕЙ МОЕЙ ЖИЗНИ И МОЙ».
Я скопировала текст (никогда не знаешь, что может пригодиться в будущем) и принялась изучать мужской профиль в тусклом свете лампы. Я могла бы протянуть руки и задушить его. Или скрутить из чулок и бретелек неумолимую петлю. Или перерезать ему горло перочинным ножом.
Терпение.
Терпение, София. Терпение – добродетель святых.
И грешников.
И тогда я встала, подошла к противоположной стене и выключила спрятанную в углу камеру размером с булавочную головку.
Детектив обязан добраться до правды в человеке, как бы эту правду ни заслоняли ложные факты.
Она ненормальная. Совсем бешеная. И никакого понятия о том, как работают толковые детективы. Но странным образом ее дневник убеждает. Непостижимый сарказм в паре с хорошей дозой безумия заставил бы переворачивать страницы и куда более стойкого инспектора. Я склоняюсь к тому, чтобы читать дальше, хотя дневник и без того отобрал у меня двадцать минут драгоценного времени.
Но сначала мне нужен кофе. Голова криком кричит, требуя свежей кофеиновой инъекции. Я встаю с кресла, скривившись от того, как впиваются в ноги иголки с булавками. И тут влетает Тоби с кипой бумаг.
– Ханс, – говорит он, – я нашел ее банковский счет в «Барклайсе»…
– Подожди, я попробую угадать. Там полно денег.
