Смешно, как люди отказываются признать вину. Даже наедине с собой.
Странно, как утешает амнезия.
Поразительно, как они забывают о том, что сделали.
Этим не докажешь, что Клэр Эванс убила свою дочь, увы. Этого мало, чтобы перед всем честным народом вынести ей обвинение. Чтобы заставить мир (и присяжных) объявить ее матерью-убийцей.
Каждое слово из этого пассажа я прочесала мелким гребнем. Вплоть до того, что скопировала сюда. Единственная фраза, которая бросает на нее легкую тень, – мучительный вопрос Марка:
«Что ты наделала, Клэр?»
Но этот вопрос может значить все, что угодно. Из него нельзя вычитать: «Ты задушила несчастную Кэтрин, мою маленькую заиньку».
Прости меня, Марк.
Это тоже может означать все, что угодно. Это не признание вины.
Этого мало.
Гребаный черт.
Надо все начинать заново.
Минутку. История не закончена. Я перебрала еще раз тощую пачку затхлых листов. Вот небольшой фрагмент из более ранней записи (от 14 июня 1996 года):
08:15. Проснулась мокрая от пота. Тот же сон, как в старых дневниковых записях, но намного, намного страшнее. Лицо не Дженкинса. Теперь это лицо Кэт. Восемнадцатилетняя версия моей маленькой деточки. Карие глаза, как у Марка, и светлые волосы, как у меня. Рот искривлен от гнева. Все из-за тебя, мама, ты испортила мне жизнь. Ты сделала меня моно. Твоя проклятая кровь. У меня ничего теперь не получится, надо мной всегда будут смеяться, я теперь, как ты, гражданин второго класса.
Фрагмент записи за следующий день:
06:27. Проснулась, вся дрожа, лоб и ладони в поту. Тот же сон, что и прошлой ночью, но с жутким вывертом: моя взрослая Кэт – не моно. Вместо этого она дуо. И все равно она кричала на меня. «Ты меня позоришь, мама, – повторяла она раз за разом. – Потому что ты глупое ничтожество. Папа у меня супер, а ты – бесполезная и беспомощная». Почему мне теперь снится Кэт вместо Дженкинса? Почему эти сумасшедшие кошмары никак не кончатся?
Что объясняет расхристанную и бессвязную запись этой женщины от 16 июня.
17:15. Долго смотрела на малышку Кэт в кроватке. На этот раз она даже не плакала. Агукала, улыбалась, с веселым визгом тянулась за моим пальцем. Такая красавица. Невинный ангелочек. Такая милая, что я расплакалась. Что, если она станет моно, как я? Что, если я обрекла ее на пожизненную дискриминацию? А если окажется, что она дуо, будет ли она смотреть на свою мать-моно и бывшую официантку сверху вниз? Потеряю ли я ее любовь и привязанность, потому что не могу стать дуо, как она? Она будет меня презирать? Что, если день за днем она будет повторять тем же покровительственным тоном, как Марк сегодня утром: «Обязательно запиши это себе в дневник, мама, и выучи как следует»? Что, если я никогда не смогу ее понять? Будет ли моя дочь по-прежнему любить меня после того, как ей исполнится восемнадцать и она поймет, что она – моно? Возненавидит ли она меня за то, что я уготовила ей такую судьбу? И не возненавидит ли еще сильнее, если станет такой, как ее отец?
