В каком-то переулке за белым собором я натолкнулся на дом «чудо-юдо». Я остановился и стал рассматривать этот «über-modem», перефразируя словечко, которое стало входить в моду, среди поклонников Ницше — «über-Mensch»…
Кто-то прошел мимо и шутливо заметил с московской общительностью:
— Что, молодой человек, домиком залюбовались. Самому Рябушинскому принадлежит!
Я был идеалистически настроенный студент и не знал, кто этот «сам» Рябушинский.
Этот дом был тоже видением Москвы!
Автор со всевозможными извинениями делает скачок во времени и описывает некоторые мысли уже не того юноши, который стоял перед этим богатейшим домом. Много, много лет спустя я летом на даче, в 70-х годах, читал с восторгом письма Чехова…
Дом этот, в котором проживал в 30-х годах Максим Горький, построил архитектор Шехтель. По письмам явствует, что три человека составляли какое-то очень интимное содружество, единый «воздух вкусов»! Чехов, Левитан и Шехтель!
Какой-то новый интеллектуальный ветер, тяга к чему-то иному… Ясное ощущение «изжитого» в искусстве, всего того, что характеризовало Александра III… Викторианство, по английскому счету…
Первое представление «Дяди Вани». В партере рядом сидят Левитан и Шехтель… Они вдвоем бегут за кулисы к скрывшемуся там Чехову и поздравляют его дружески:
— Ты знаешь, что-то совсем новое появилось на сцене! Какой-то новый воздух! Победа — победа!..
И вот, у меня забрезжила мысль! «Забрезжила», а не явственно появилась. А правильно ли иллюстрируют Чехова у нас, в середине XX века? Без этого «нового воздуха». В стиле… старающемся быть… квасным, патриотическим реализмом эпохи Александра III? Конечно, это не удается, дойти до Далькевича с его иллюстрациями к «Мертвым душам». А все-таки… на подступах… Там уже вычищенные ботиночки, складки на сюртуках и фраках… Кресла, буфеты… будьте спокойны! Но не боролись ли со всем этим «викторианством» и Чехов и Левитан? И, конечно, Шехтель, зачем же его обижать…
Хотя, конечно… Я не такой дурачок… Я знаю, как удобен, успокоителен, надежен этот стиль «Далькевича» для всякого «отвечающего» за искусство! Ну, а типы, интеллектуальная часть иллюстраций? Да, оказалось, что это не самое главное! Многие этого не ощущают… Самое главное в этом стиле — его «защитность от нападений». Некоторая его непререкаемость! Да, да, это несомненно, но однако… Не совершается ли тут какая-то неловкость и даже «грех» по отношению к Антону Павловичу? Какое-то даже «наплевательство» на самое тонкое, «чеховское», что есть в его творчестве.
Не иллюстрируют ли наши доблестные художники Потапенко, Иеронима Ясинского?
И все-таки: Чехов — это Москва! Двуединость русской культуры. Две дольки боба, сращенные вместе!
А кто же были Александр Сергеевич?
Александр Александрович?
Федор Михайлович?
Кто они: москвичи или петербуржцы?
А ведь Щукин — это Москва!
Только Москва!
Кто знает… не проступила ли в нем из каких-то глубин крестьянская душа? Иконы старообрядческие… Недаром повесил он Гогена в традициях икон иконостаса и царских врат. Расписных сундуков с розанами на бледно-зеленом поле, бабьих павловских платков, несших такую нечаянную радость, когда их дарил муж или жених. В их купеческом быту: фарфор, блюда, «а кругом все пукеты, пукеты!» Быт Островского!
Конечно, все это не дворянский Санкт-Петербург!
Насытившись развратно-сытными расстегаями «на три угла», воздушными и такими «невинными» пирожками Филиппова, лицезрением наглых троек, задевающих прохожих на тротуарах узкой Тверской, «любованием» особняков миллионеров, построенных в стиле извивающегося дыма дорогих сигар, я выехал в строго подтянутый Петербург Захарова, Росси и Кваренги.
В этот первый год своей жизни в Петербурге я был опьянен столицей! Мне все казалось, что я что-то пропускаю, пропускаю «самое главное», какое-то предчувствие или того, что «все это» больше никогда не повторится или моя жизнь сложится так, что я этого больше никогда не увижу.
В Тенишевском реальном училище, в Соляном городке, в великолепной аудитории, время от времени устраивались лекции, чтения, дискуссии и вообще «выступления», как тогда говорили, вплоть до футуристов.
Там я и увидел впервые Маяковского, Бурлюка и самую комическую фигуру «эпохи будущего» — Крученых с его «дырбулщил», словом, им изобретенным, дальше чего он не пошел!..
Вечер, посвященный Блоку, лекция о его творчестве и декламация стихов Владимира Пяста. Ну, как же не пойти?! Посиди один вечер и все сразу будешь знать! О, эти чертежи! Как они отнимают время! И, конечно, «как унижают сердце нам они»!
Элегантно одетый поэт, мало кому известный, начинает общий обзор творчества Блока. По ходу дела, умно перемежая свой доклад читкой стихов. Бархатный баритон, сильного звучания. Читает стихи умно и тонко; подчеркивая смысл, он никогда не нарушает музыкальной ритмики стиха! Может быть, я никогда и не слышал лучшего чтения Блока!
Сзади меня шепчут: «Это же самый интимный друг Блока, вместе кутят!..» Ну, я — провинциал, для меня все интересно!
Голос бархатный и четкий несется к потолку:
