Потом Бурлюк представил поэта и писателя, который предельно и очень полно выразил себя в одном слове.
На эстраду вышел жалкий человек с движениями и жестами неловкими и как бы антитеатральными. Вышел обыватель из провинции, с какой-нибудь станции Синельниково. Он произнес это великое слово:
— «Дербулщил»!
— Как?.. Как?.. Повторите!.. — кричали отовсюду.
Он опять повторил свое, изобретенное им слово и сел на место.
Может быть, выступал кто-то и еще, но моя память его не удержала!
Возмущались очень наивные и я бы сказал «серые» люди, с некоторым оттенком провинциализма! Кто был посовременнее и поострее, те просто хохотали!
В те первые полгода моей жизни в Петербурге меня интересовало все.
В одном из объявлений, развешенных на улицах, я прочел: «Вечер памяти Владимира Соловьева под председательством Д. С. Мережковского». Мережковского я читал. И «Юлиана Отступника» и о Леонардо да Винчи. Недавно, год назад, в «Русском слове» печатался его роман «Александр I», где было много интересного для молодого человека, который знает историю только по учебникам, одобренным Министерством просвещения.
«Пойду, обязательно пойду!»
Владимира Соловьева я не читал совсем. Моя семья была чужда всяческих мистических настроений, и поэтому Владимир Соловьев был не в почете… Однако я слышал о его предвидении или предвещании: «желтая опасность», так он назвал угрозу желтой расы европейской цивилизации…
Слышал я и о его пародиях на стихи поэтов-символистов, которые так любил цитировать мой отец, хитро улыбаясь:
Мне тоже нравились «леопарды мщенья», как они, притаясь, острят клыки!
Видел где-то и его портрет: лицо пророка, который «и виждит, и внемлет». Лицо, конечно, совершенно необыкновенное!
Прочтя афишу, я решил непременно пойти и, просидев вечер, — все узнать разом: и «желтую опасность» и «клыки мщения»!
Билет достать было легко — это тебе не спектакль «Олоферн» — Шаляпин!
Зал Городской думы! Там теперь продают железнодорожные билеты. Пыльный, грязный пол, и кассы, объявления, сутолока…
Тогда, в 13 году, это был «респектабельный», «викторианский» зал с возвышением для президиума и рядами дорогих ореховых стульев. Спокойная, элегантная чинность во всем.
Председательствовал Мережковский, которого я видел впервые. Бородка, вдумчивый взгляд. Черный сюртук, сшитый для торжественного случая. В коротких пиджачках в те времена «председательствовать» не полагалось.
Вот он какой, автор романа «Александр I», которым я зачитывался!
Доклад делал какой-то «философ»… «Философы» водились в Санкт-Петербурге… так же, как офицеры-гвардейцы, так же, как балерины…
Я вслушивался, ждал, когда же речь зайдет о «желтом дьяволе»!
И вот среди всеобщего сонного благоговения пронесся нервный и почти тревожный шепот:
— Репин! Репин!.. — Где? Где?.. — Это интересно!.. — слышалось среди моих соседей.
Где-то, вблизи от входной двери, действительно появилась худенькая фигурка Репина, старающаяся разыскать себе свободное кресло где-то в заднем ряду.
Но шум уже поднялся.
«Философ» невольно приостановил свой доклад.
Поднялся Мережковский и обратился к публике:
— Какая приятная неожиданность! К нам пожаловал Илья Ефимович Репин! Я очень прошу Илью Ефимовича присоединиться к президиуму! Нам очень бы хотелось, чтобы Илья Ефимович поделился своими воспоминаниями о своих встречах с Великим Философом нашего Времени!.. Вы разрешите я включу вас в число докладчиков? — обратился он к Репину.
К столу подошел Репин. Он был не в «зеленой тирольской охотничьей куртке», а в «сюртуке нотариуса», хотя вместо крахмального белья широкими отворотами блистала мягкая майская рубашка, которую тогда называли «апаш».
— Да! Я вот сегодня утром, услышав о вашем вечере, взял бумажечку и решил записать кое-что… Я, разумеется, не претендую на какой-то там доклад, но подумал, авось собравшимся будет интересно, в особенности тем, кто не знал Владимира Соловьева лично, как же он выглядел в повседневной жизни, — заявил Репин своим густым басом, стоя рядом с докладчиком.
— Я только должен предупредить, что последний поезд с Финляндского вокзала уходит в десять с половиной, но надо еще туда добраться… Мне бы хотелось поскорее, — замялся Репин.
Тут со всех сторон послышались возгласы, весьма невежливые по отношению к так неожиданно прерванному докладчику!
— Просим! Просим!.. Просим сейчас!.. Необходимо уважить!.. Ведь Илье Ефимовичу надо еще доехать до своей Куоккалы! Просим!
Тогда Мережковский, явно конфузясь, обратился с какими-то извинениями к докладчику о «приятной неожиданности» и попросил на некоторое время прервать столь интересный доклад и предоставить слово Репину.
В публике все еще раздавались возгласы: «Просим! Просим!»
Репин заступил место чтеца, медленно достал очки и стал рыться в карманах… Сюртук для него был явно непривычен, и он долго не находил то, что искал.
