Смех в зале усилился. Смех, конечно, не злой, доброжелательный, милый. Смех добрых людей, но все-таки смех…
Репин продолжал:
— Сегодня я съел осетра, завтра барана, потом корову, а потом, разохотившись, захотел попробовать бок пышной дамы, которая сидит рядом со мной в партере театра!
Благочиние торжественного и скучноватого вечера нарушилось. Смех чувствовался явственней, а эпитеты, произносимые Репиным, все ярче и образнее…
Наконец он заявил:
— Я, конечно, понимаю, что я никакой не оратор и в докладчики совершенно не гожусь!
— Хорошо, Илья Ефимович! Очень хорошо!.. Продолжайте!.. Мы очень рады, что слушаем вас! Нам все интересно!
— Нет, нет!.. Зарок даю… Больше никогда не буду «докладов делать». Не выходит это у меня… Не получается!
— Великолепно получается, Илья Ефимович!
Некоторые стали сходить с мест и прямо подходить к кафедре, чтобы стоять поближе к Репину. Русский человек любит, когда все не так как следует. Так сказать, на грани скандальчика!
Это еще Федор Михайлович тонко подметил в «Бесах»!
Да и в зале много оказалось людей вроде меня, не таких уж любителей философии и «желтой опасности», а пропустить случай поговорить с Репиным не хотелось.
Мережковский, явно сконфуженный, пошептавшись с членами президиума, объявил перерыв на десять минут.
Президиум и докладчик ушли.
Все кинулись поближе к Репину.
Дама с солидным бюстом, одна из тех, которая могла совратить любого вегетарианца, пробилась ближе всех!
— Илья Ефимович! Илья Ефимович! Вы так прекрасно сейчас говорили! Я тоже вступаю на путь вегетарианства!
— Что вы сейчас пишете, Илья Ефимович? — вопрошал какой-то бородач.
Все уже позабыли о Владимире Соловьеве.
— Не опоздайте на поезд, Илья Ефимович!
Трудно запомнить все вопросы, задаваемые Репину, и его ответы. Но должен сказать, что «провал» его лекции нисколечко на нем не отразился. Отвечал он на вопросы самым сердечным, самым каким-то «семейным тоном», нисколько не стесняясь обступивших его людей.
Вот в этом и была неповторимость Репина. Почему надо о ней умалчивать? Неужели о всех надо писать, как о каких-то «святых мощах», от которых несет тленом и ладаном?!
Во всем облике Репина была какая-то естественная жизненность! Без натяжек, без поз, без фальши!
Вспоминается его мудрое: «Надо писать, как умеешь и как можешь!»
Репин говорил подчас странные вещи, и все-таки был обаятелен!
Но один вопрос и ответ я не забыл, настолько он меня поразил!
— Илья Ефимович! В кого же вы верите из молодых художников?
— Кто — надежда будущей русской живописи?
Репин быстро подхватил этот вопрос и ответил:
— Я больше всего из молодых, только что о себе заявивших, надеюсь на Сварога! Даровитейший человек! Талантище несомненный. А фамилия-то какая! Древний славянский бог какой-то! Сама фамилия уже обязывает быть звездой!.. Толкает на это! А то — Репин!.. Что за фамилия!.. Репа! Подумаешь, какая важность!
— Да что вы, Илья Ефимович!.. Кто же из русских людей, влюбленных в ваше гениальное творчество, думает о какой-то репе! Вы дали новый смысл вашей фамилии!
— Так вы говорите — Сварог будущее нашей национальной живописи?
— Несомненно, несомненно Сварог!
Театрики. Наряду с театрами с большой буквы! Три оперы, Мариинский, Народный дом и Театр музыкальной драмы. Драматические, кроме Александринки и Михайловского, были и частные театры. Театр Комиссаржевской, театр Гайдебурова!
Словом, кроме театров, где пели и играли светила того времени: Шаляпин, Смирнов, Каракаш, танцевала Анна Павлова, режиссировал Фокин, играли Варламов и Давыдов; театр оперетки, где блистал будущее светило советского театра Монахов, актер-самородок; были еще и театрики совсем не плохие по актерскому мастерству, но, так сказать, не претендующие на моральный и идейный уровень. Они назывались в просторечии: «театры для взрослых». Это всевозможные фарсы. Театр Грановской, Валентины Лин и прочие. И «Невский фарс», который помещался там, где теперь Театр комедии.
Два спектакля, которые необходимо посетить, чтобы чувствовать себя столичным гражданином, иначе… иначе вы просто отстали от сегодняшнего дня.
Это, во-первых, спектакль в «Невском фарсе»: «Девушка с мышкой». Многие строгие дамочки и идейные бородачи находили, что этот спектакль сплошная грязь, и где же… в самом центре, против классической «Александринки», где впервые когда-то был поставлен «Ревизор». Где еще недавно играла сама Савина, любовь Тургенева, где провалилась чеховская «Чайка»!
Эта «сплошная грязь», сюжет, конечно, шаловливо-глупейший, «соль» заключалась в том, что девушка в последнем действии обнажается на глазах у зрителей и остается в шелковом трико телесного цвета. И у ней чуть ниже живота была нашита черная мышка с хвостиком и ушками!
Это всех потрясло тогда, в 1913–1915 годах! Теперь же, в 1970-х годах, когда привык зритель ко всем нашим «пляжам», соревнованиям по художественной гимнастике и по фигурному катанию, да и к балету, весьма нескромному в смысле движений и поз, — эта девушка с мышкой — детский пустячок! Ну, правда, слова текста были тоже «двусмысленны».
