— Ай, да ты!.. Как всегда — здорово!
За пределами Питера — там уж совсем… ремесленный жаргон и не без легкой зависти… которая так часто руководит эмоциями профессионалов в любой области!.. Или — прохладное молчание.
Это — первые голоса! Отзвук большой жизни на мое искусство! Как же мне было не растаять!
— Приходите, приходите!.. Как можно чаще приходите! Сашенька не ошибся, описывая вас! Мы все теперь такие дрябленькие, прокисшие, поникшие, мяконькие… А вы — тот хват далеких эпох, которые сажали сдобных императриц на русский престол! Реликтовое растение!.. Вы — «наш, наш»… Ни в какую Москву мы вас не пустим!.. Как ваши дела в империи Марии Федоровны? У Михаила Алексеевича найдутся театральные связи. Театр теперь — всё!
— В семь часов у нас чай, к нам приходят без приглашений… Потом мы идем в гости или просто погулять. Но ровно в семь мы всегда на месте!
Приятно было и то, что они не считались ни с какими регистрами, полочками, на которые сажает жизнь, не без «случайных», а иногда и гнусненьких обстоятельств…
Они сами мгновенно определяли вам место в иерархии людей искусства и уже не сомневались в вас.
Даже если эта самая «Жизнь» выдает вам карту — ЗЕРО! Проигрыш.
Как ценны были для меня эти встречи, длившиеся годами, утвердившие мою веру в себя!
Прошло дней десять. Я, чтобы не надоедать, не появлялся у своих знакомых. Переживал первую встречу!
В это время и происходило мое утверждение в театральном отделе Петросовета!
И вот опять встреча с Божеряновым.
— Вы что же не заходите к Михаилу Алексеевичу? Вас там ждут. А вы всё не идете и не идете! В семь часов у них всегда кто-то сидит за чаем и вы нисколько не стесните их. Это их час приема!
Я пошел. Пил чай с какими-то самодельными тянучками. Потом я уже узнал, что Михаил Алексеевич не только не пил чай с сахаром, но даже и недолюбливал людей, которые кладут в чай куски сахара! Он считал это — дикарством и даже брезгливо мог скривить губу на сторону при виде такого «варварства!» Так же он не выносил и стеклянные стаканы из «богадельни», как он говорил. Он пил только из «нарядных» фарфоровых чашек!
Юрочка (я скоро стал называть его так, отбросив чопорное «Юрий Иванович») покупал эти тянучки у грязных, подозрительных «гражданок» на углу, похожих на ведьм из «Макбета»!
Всякая «продажа», грошовые «бизнесы» были в то лето преступлением. Продавцы чутко оглядывались, чтобы не появился «блюститель» закона — милиционер или «революционный патруль». Тогда могли всех «замести» для выяснений личности тунеядцев.
Юрочка имел все основания бояться этого «выяснения личности». Но об этом потом.
Все эти тянучки, купленные, «со страхом», уже не были просто конфетками-самоделками подозрительной свежести, нет!.. Они имели некую «психологическую биографию»!
Лето в тот год, — если говорить дооктябрьским языком, — было «благословенным»: ровным, ясным, солнечным. Кроны деревьев не только в величественном Летнем, но и на небольших бульварчиках — красовались своей свежестью. На листьях ни единой пылинки. Никто ни на чем не ездил.
Тихий светлый вечер смотрел через окна в большую комнату, в глубине которой стоял круглый стол с самоварчиком! Небольшим, чистеньким, с эдакими рытвинами и овражками, которые и придавали ему уютную семейственность. Идет пар из верхних дырочек.
Разноцветные и разных фасонов фарфоровые чашки! Не сервиз, боже сохрани от этой «порядочности» и «как у всех»!
Зато каждая чашка имеет свою биографию.
— Вот эту подарил Судейкин в день моих именин, — говорил Михаил Алексеевич. — А эта мне досталась от «Гюга», Иоганна фон Гюнтера, когда он уехал в Германию навсегда… Это — чашечка Константина Андреевича Сомова…
За этим столом познакомился я со многими… С Бенедиктом Лившицем, с Всеволодом Рождественским, Константином Ватиновым, Борисом Папаригопуло, Эрихом Голлербахом — и многими милыми людьми, тонкими поклонниками поэзии Михаила Алексеевича.
Частыми посетителями были два брата Бернштейна. Старший изобрел какой-то аппарат для записи звука голоса и записывал очень многих… И Блока, и Ахматову, и Сологуба, и Маяковского.
Все удивлялись, восхищались, — но потом всё провалилось в какое-то «тартарары».
Сколько исчезло следов именно этого времени… Стихи, декорации постановок, да и просто зарисовки, этюды…
Росли драгоценные цветочки без любящего глаза, в тени. Они потом уже не появлялись. На смену им пришло увлечение абстракциями… Площадки на сцене. Рисунки костюмов — комбинация квадратов и углов. Сохранились, они украшают музеи.
Этюды города и его окрестностей художники писать бросили. Вот если халтура… Это — дело другое!
Конечно, творения «Громких Имен» остались… Но все ли? Разве культура состоит только из «громких имен»?! Разве на гладкой почве, без деревьев, без папоротников вырастают на чистой площадке белые грибы. Рядком, для удобства искусствоведов, литературоведов и составителей всевозможных справочников!
