Как-то я был в гостях у Божерянова. В маленькой, узенькой комнатке… Ведь тогда все бросали большие комнаты и забирались в щели с одним окошком! Там помещалась не двухспальная, конечно, но весьма добротная кровать. Между кроватью и продольной стеной узкий проход для одного человека. Там, у окошка, — буржуйка, которая не была убрана в это чудесное лето.
Он познакомил меня со своей подругой или «метрессой», потому что русское слово «жена» слишком увесисто, тяжело и бесповоротно.
Это была щупленькая, вертлявая брюнетка… балерина, но не из Мариинки, а так… эстрада, открытая сцена в Летнем саду или что-нибудь «клубное».
Метресса стала угощать меня хорошим чаем и лепешками собственного «балетного» изготовления.
Мы с Сашенькой сидели на кровати, и наш взгляд упирался в висящий напротив, в проходе, — портрет его матери!
Возможно, это было всё, что осталось от его родителей, от добротного семейства его отца — автора книги «Невский проспект».
На уровне наших глаз находились колени мадам, окутанные шикарной юбкой бледно-салатного цвета с черными кружевами. Правее колен шикарная подпись ловкой кистью Bonnat! Модный портретист Парижа 90-х годов. Эта подпись черного цвета на сером фоне дорого стоит!
Я тихо пил чай и рассматривал колени мадам!
Как, Госпожа История! Вы хотите выкинуть с асфальтового тротуара, по которому Вы шествуете, — в мусорную канавку сбоку и «левую руку» Марии Федоровны Петра Клавдиевича Степанова?!
Бориса Попова, единственного помощника Бенуа?!
Домрачева, по рисункам которого шли оперы во всех театрах Петрограда в 20-х годах!
Поэта Бориса Папаригопуло с его стихами и либретто к опере «Джессика» — по мотивам Боккаччо!
Божерянова с его обложкой к «Глиняным голубкам» Кузмина!
Юрочку Юркуна с его романом «Шведские перчатки» и рукописью об американской миллионерше «Нелли»!
Милашевского с его блестящей постановкой оперы Моцарта «Cosi fan tutte», поставленной впервые в России!
Николая Ушина с его рисунками к «Тысяче и одной ночи». За этими «Ночами» издательства «Academia» гонялись все любители книг!
Всё, всё Вы сгребаете своим пыльным подолом и бросаете в яму забвения!
Вы даже не пощадили завтрак у Родена и колени мадам Божер… новой, написанные великим портретистом светских женщин Боннара, с его шикарной подписью!
Нет! Мы еще поборемся с Вами, Серая Госпожа!!!
В один из первых вечеров, когда я сидел за вечерним чаем у моих новых знакомых, Михаил Алексеевич предложил мне отправиться вместе на заседание «Обезьяньей палаты» к ее Верховному магистру Алексею Михайловичу Ремизову.
Я слышал об этом шутейном сообществе. Приходилось видеть и дипломы, возводящие в рыцарское достоинство, написанные Верховным магистром особым, фантастическим шрифтом!
Это был полуустав древних русских летописей, несколько совмещенный с рукописным «пошибом» дьяков Древней Руси.
В почерках этих грамотеев чувствовалась эстетика арабской графики.
Но Алексей Михайлович внес и свою долю «художественного озорства» в очертания букв, снабдив их чисто ремизовскими затейливыми загогулинками и вихреобразными разлетами.
Конечно, я жаждал увидеть, познакомиться с этим особенным человеком, тароватым на всякие диковинные выдумки.
Может быть, доведется посмотреть на самый процесс написания грамот, удостоверяющих, что ты в «Искусстве — НЕКТО»!
В августовский тихий вечер мы отправились на Владимирскую улицу. Небольшая квартирка Ремизова была невдалеке от Невского. Местоположение почетное и удобное для «Палаты». Мы совершили приятную прогулку по пустынноватым улицам — от Спасской до Владимирской.
Ремизов встретил нас троих с радушием исконно русским. Он посмотрел на меня с ласковым любопытством, однако не без некоторой насмешливости опытного «мистификатора»!
Потом я заметил, что не всех так милостиво встречал представляемых ему в первый раз лиц.
Может быть, к писателям-профессионалам у него рождалось более «сложное чувство», но ко мне как художнику, хотя бы и никому не известному, симпатия была явная. Ведь изобразительное художество — это была страсть «потайная», напоказ особенно не выставляемая.
Несомненно, и Кузмин и Юркун обо мне сказали что-то особенное и лестное. Ведь в Петрограде было столько художников! Питер не Якутск, чтобы интересоваться любым лицом, занимающимся искусством живописи, Васильевский остров был полон ими.
Небольшой, чуть-чуть сгорбленный, скорее «человечек», чем «человек», Алексей Михайлович был своеобразен и типом своего лица. Он не был средне-русской внешности, а тем более «европейской». В его человеческой породе сквозили некие более древние «крови», чем славянские, как они отражены в классической русской живописи.
Может быть, это — тип племен древних обитателей побережий Верхней Волги, Оки, Мологи, Камы. Многочисленные племена послеледникового периода. Мордва, черемисы, еще до появления в этих местах тюрков. Москва, Муром, Карачары, Вязьма и так распространенные под Москвой села: Верея! Какие языки отразились в этих названиях! Какие племена здесь жили! Исконно-древние, берендеевские… — дославянские!
