Вдали от рая полностью

Уже неделю подряд, не переставая, лил холодный дождь. Изо дня в день в окне виднелась одна и та же мрачная картина: пышная зелень сада занавешена мутной серой пеленой, небо в свинцовых тучах, мокрая трава прибита к земле, на дорожках непросыхающие лужи в вечных кругах от падающих капель. Дом казался стылым и промозглым, словно глубокой осенью – а ведь на дворе была только середина июля, по идее самое жаркое время в году. Черт знает что творится с погодой, никакого лета…

Впрочем, в библиотеке, где он сидел, холод совсем не ощущался. Наоборот, благодаря топившемуся столько дней подряд камину здесь было тепло, пожалуй, даже слишком тепло, и очень душно. Но человек, с удобством расположившийся в придвинутом к каминной решетке кресле, казалось, совсем не чувствовал жары и не открывал окон. Пушистый мохеровый плед в светло-и темно-коричневую клетку укрывал его колени, пламя, весело плясавшее на березовых поленьях, отбрасывало багровые отсветы на его лицо, отчего в полутьме библиотеки оно выглядело особенно бледным.

Человек сидел здесь, не вставая, уже несколько долгих часов, и, взглянув на него со стороны, можно было бы подумать, что он заснул, разнежившись в натопленной комнате. Но ничего подобного! Человек не спал и даже не дремал. Он работал, и работа эта – как всегда – требовала от него бесконечной собранности и наивысшего напряжения всех душевных сил, а полуприкрытые глаза лишь помогали сосредоточиться.

Как это уже нередко случалось, усиленная работа мысли привела к головной боли. И человек воспринял это как должное. Подобное состояние, похожее на тяжелый дурман, пограничное между сном и явью, было ему хорошо знакомо. Он привык относиться к нему как к неизбежной плате за успех своей работы. Так уж устроен этот мир, ничего не дается даром – и чужая жизнь, чужая молодость тем более…

Огонь в камине вспыхнул последним всполохом, прощальным аккордом музыки догоревших поленьев, и угас. Тотчас подкралась темнота, протянула к человеку руки, исподтишка взяла за горло, и он понял, что новой мысленной схватки, нового жаркого, хоть и безрезультатного спора с невидимым противником не избежать.

Кто-то мог бы назвать его воображаемого собеседника совестью, кто-то – нравственной стороной личности, существующей в каждом из нас, но сам человек предпочитал именовать это зыбкое непонятное «нечто» своим оппонентом. Человек боялся его и одновременно нуждался в нем. И если первый факт он не признал бы ни за что и никогда, то со вторым, пожалуй, готов был согласиться. Хотя для себя он определял это приблизительно так:

«Наши споры забавляют меня. И добавляют в мое дело еще большей остроты. Пожалуй, мне было бы скучно без этих разговоров…»

И потому каждый раз, когда был занят работой или еще только готовился к ней, он стремился уединиться в саду, в лесу или в той же библиотеке, с волнением ожидая прихода невидимого собеседника. Неважно, являлся ли тот в облике отца, изображенного на потемневшем от времени портрете над камином, или же в виде загадочного голоса, доносившегося неведомо откуда, или просто как слабый внутренний протест, еле слышный сквозь поток его собственных саркастических возражений, он все равно знал: их диалог будет долгим, аргументы весомыми, спор бурным и интересным, но бесполезным. Окончится он в любом случае его, человека, победой. Иначе не случалось еще ни разу – да и могло ли вообще быть иначе?

Голова болела все сильнее, и человек в кресле наконец-то пошевелился. Такая головная боль была верным знаком того, что собеседник его вот-вот появится, вот-вот заговорит. Отчего же сегодня он медлит?..

– Ты здесь? – нетерпеливо спросил человек, вглядываясь воспаленными глазами в полумрак.

И, видимо, ему что-то послышалось в тишине – нечто, похожее на еле различимый вздох.

– Значит, здесь, – удовлетворенно кивнул человек в кресле. – Почему же ты молчишь? Или не знаешь, что я только что начал новый проект? Тебе что, совсем не жалко его? Того, над кем я сейчас работаю?

– Если я скажу, что мне жаль его, как и всех остальных, – осторожный шепот, казалось, был не более чем дуновением ветра за окном или шорохом чуть вздрагивающих от сквозняка занавесок, – разве ты остановишься? Разве послушаешь меня?

Человек засмеялся. В голосе его, когда он вновь заговорил, явственно звучало самодовольство сытого кота, который только что вдоволь наигрался с мышкой, то отпуская ее, делая вид, что отпускает, но тотчас схватывая вновь, едва она попытается убежать.

– Ну, разумеется, нет! Не послушаюсь и не остановлюсь… Это хорошо, что ты наконец-то начинаешь понимать меня. Погоди, вот увидишь: ты станешь еще моим сторонником. Ты поймешь, что эти жалкие людишки не стоят того, чтобы их жалеть. И еще ты поймешь, что моя технология – величайшее, даже, может быть, самое главное открытие человечества…