Она целует меня и выходит за дверь. Не удержавшись, ощупываю не только глаза, но и голову. Убеждаюсь в том, что сейчас, скорее всего, похож на мумию. Как же не терпится узнать, получилось ли. И так страшно разочароваться.
Наконец, в комнату заходит док вместе с Мари. Проверяет показания каких-то датчиков, прикрепленных ко мне, рефлексы. Мне помогают сесть в кровати, не повредив тянущиеся от меня куда-то в сторону проводки. И момент истины наступает. Медсестра аккуратно разматывает бинты, я моргаю и глаза вспыхивают болью от неожиданности. Потому что я вижу. Впервые за десять лет. Палата наполнена очень тусклым светом, видимо, чтобы не ранить непривыкшие еще глаза. Рассматриваю в шоке свои руки, совсем не такие, какими я их запомнил. Поднимаю взгляд, вижу перед собой доктора так четко, что могу рассмотреть каждую морщинку на его лице. Перевожу свой взор дальше и там, за плечом дока, стоит самая прекрасная девушка, какую я только мог вообразить. Она улыбается мне, прикусив губу и это до ужаса мило.
— Ты не накрасилась, — выдаю первое, что приходит в голову. И она смеется. А я не могу не улыбнуться в ответ.
Док проверяет мои рефлексы снова, светит фонариком в зрачки. Затем велит медсестре отключить все датчики, поздравляет меня с удачной операцией и прощается до завтра. Только когда за ним закрывается дверь, понимаю, что даже не поблагодарил мужика, вернувшего мне зрение и веру в чудеса. Мари понимает меня с полувзгляда, кажется, потому что подходит ко мне и говорит:
— Ничего страшного, успеешь еще поблагодарить.
Садится тихо рядом со мной, гладит по щеке, и слезы льются из ее удивительных серых глаз.
— Не плачь, все же хорошо, — успокаиваю ее, не обращая внимания на снующую рядом с нами девушку-сестричку.
— Я от радости, — улыбается моя невозможная, невероятная, самая лучшая в мире женщина. Мы держимся за руки, и я не могу насмотреться на нее.
— Что, все-таки стоило накраситься? — как только берет себя в руки, тут же начинает язвить Мари.
Мотаю головой — нет. Точно нет.
— Ты как мечта, ставшая реальностью, — говорю, что думаю. Жаль ненадолго, добавляю про себя. Но отгоняю эту мысль, не желая портить такой чудесный момент. Впитываю в себя ее образ и улыбаюсь как дурак.
36
МАРИ
Кир снова видит и от осознания победы кровь наполняется бурлящими пузырьками восторга. Как же я рада за него. Мы сидим в палате и просто разговариваем. Но перенесенный наркоз вкупе с лавиной эмоций накрывают Кира, и он засыпает задолго до наступления ночи.
Оставив на его щеке легкий поцелуй, отправляюсь в больничное кафе — с утра кусок в горло не лез и теперь страшно хочется есть. Взяв первый попавшийся салат, утоляю голод и размышляю, как быть дальше. У меня нет моих собственных, не палерских, документов. Карту Кира я тоже брать с собой не планирую. Ситуация не то чтобы веселая. Здесь у меня, конечно, есть друзья. Но не их я хочу увидеть первыми, вернувшись домой. Про то, чтобы связаться с Алексом, и речи не идет. После всего, что я натворила, назад к нему дороги нет. Я не смогу врать, а он… Он будет прав, отказавшись от меня. Поэтому решаю, что звонить надо папе. Кому же еще? В общем-то, на память я знаю только его номер и Алекса, так что выбор в любом случае невелик.
Но уйти вот так, сегодня, я не могу. Кир проведет в клинике еще минимум три дня, и я решаю остаться ненадолго, продлить агонию. Поддержать его, убеждаю себя. Но сама знаю, что вру.
В расстроенных чувствах возвращаюсь в палату к моему мальчику, который уже не спит, смотрит на меня внимательно, потом приглашающее распахивает одеяло. Он еще в больничной рубашке, в которой был на операции. В любой другой ситуации я бы вдоволь похихикала над его видом, но сегодня обстоятельства не располагают. Я просто тесно прижимаюсь к нему и, уткнувшись в подмышку, роняю пару слезинок.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю глухо.
— Череп немного саднит, но в целом нормально, — негромко отвечает он.
— Тебе и ребра когда сломали, было нормально, — иронизирую я.
— Признайся, ты уже тогда хотела остаться в моей спальне, — поддевает с усмешкой.
— Хотела, — к чему теперь отпираться. — Кстати, доктор Джонсон сказал, что в ближайший год нежелательно заниматься единоборствами. А дальше надо будет снова пройти обследование и уже по обстоятельствам.
— Ясно, — кивает Кир. Он все еще слаб, мы просто обнимаемся и потихоньку обсуждаем, как много всего ему предстоит увидеть.
На следующее утро ему делают кучу тестов, но уже после обеда он свободен и даже может передвигаться по палате самостоятельно. Свет в комнате все еще приглушен и в коридор, где яркие дневные лампы, выходить не рекомендуют. Несколько раз уточнив у медсестры, не побеспокоят ли нас снова, и, получив отрицательный ответ, Кир запирает за ней дверь. Он поворачивается ко мне с горящими глазами, и я таю под его взглядом, наполненным восхищением.
КИРАМ
