— А ты, барыня, шла бы к барчатам. Время позднее, спать тебе давно пора. Вон господин околоточный к тебе вопросов не имет, так и иди себе почивай…
Плюшка застряла у бедняги городового в горле. Нахальной прислуги он должен быть повидать за свою недолгую карьеру немало, но Парашка любому давала вперед пару сотен очков. Меня она сверлила многозначительным взглядом, и я догадалась, что стоит ей уступить. При мне городовой ничего не скажет, и придется уповать, что Парашка сказанного не утаит, не переврет и не истолкует в свою пользу.
Поэтому утром я растолкала ее, едва рассвело.
— Что, матушка? — перепугалась Парашка, подскакивая на постели. — Случилось что?
— Случилось, — недобро нахмурилась я и, пока она не плюхнулась обратно на подушки, стянула с нее одеяло и села на кровать. — Рассказывай, что узнала.
— И-и…
— Голову мне не морочь.
Парашка заерзала, потом присела, пригладила старческие седые патлы. Я ждала, но сидела так прямо, что Парашке нужно было сообразить — терпение у меня на исходе.
— Удушили ее, матушка, удавкой. Накинули и удушили. Вчера то было, как нашли ее, остыла она уже. Шла вечером от Леонидки, вот ее и того, — отрапортовала Парашка. — А больше господин хороший не знает ничего, как я ни спрашивала. Да, будет Евграшка допытываться, куда наливка делась — скажешь, что я, криворукая, бутылку разбила.
Я фыркнула в кулак. Не то чтобы жаль, что я простая бедная дворяночка, вдова разорившегося купца, но занятно — будь у меня хоть какой-то шанс сесть на престол, как близко я бы уже подобралась к заветной цели усилиями простой крестьянской бабы?
— А, матушка, запамятовала. Он письмо тебе передал, — вдруг засуетилась Парашка, сползая с кровати, и мне тоже пришлось встать. — Куда я его сунула? Было же! Вот было, сама в руках держала… А сунула я его от сюда…
Она хлопала себя по груди, перерывала груду одежды — несмотря на массу достоинств, Парашка была крайне неопрятной, и в ее закутке царил невообразимый бардак. Я, отступая к двери, уже собиралась приказать ей немедленно все разобрать и письмо отыскать хоть на дне морском, как она вытащила откуда-то маленький бежевый конвертик.
— Вот бумага какая, — сказала она сокрушенно, вертя его в руках. — Начеркана вся. Поди, и чистой в доме нет.
— Дай сюда! — нетерпеливо потребовала я, и так как Парашка с утра страдала нерасторопностью, выхватила у нее конвертик. Обычный лист — я всмотрелась в записи, какой-то старый счет, позапрошлого года, — но сложен тщательно и весь залит свежим воском, еще жиром пальцы измазала.
Парашке ничто не мешало его вскрыть, подумала я, но нападать на нее не стала. Даже если она и грамотная, что успешно скрывает, какая разница, если она мало что делает мне во вред.
Или я благополучно об этом не знаю.
Обратная сторона счета была девственно чиста, если не считать масляных пятен и всего четырех слов, размашистых и корявых. Автор послания скреб старым пером, а может, с чистописанием у него было немногим лучше, чем у меня, но совершенно точно у меня было куда лучше с грамматикой.
«Липынка
мне
очин
срашно».
Теперь и мне страшно, мои глаза, как бы вам это забыть.
— Это нашли у нее? — я крутила записку так и этак, будто пытаясь найти в ней то, чего никогда не было — разгадки. — У Домны?
Парашка пожала плечами, отошла и преспокойно стала собирать космы в подобие косы. Я подняла с пола старую туфлю и положила на знакомый сундук. Что в нем теперь хранится?
— То, матушка, господин хороший тебе от благодетельницы принес. А то как скажешь — у Домны. Да она, поди, такая же неученая, как и я, — укоризненно следя, как я навожу в каморке порядок, прокряхтела Парашка, а я подумала — кто бы принес мне записку, найденную у жертвы преступления, даже если адресатом была бы я.
Мне что-то не нравилось. Словно я забыла сделать нечто важное, или нужное слово вылетело из головы, и подсмотреть его негде, спросить не у кого. Это «что-то» зудело и не давало покоя.
— Собирайся, поедем к Ларисе, — велела я и повернулась к двери.
— А ресторация! — ахнула Парашка. — Ресторацию-то сегодня ввечеру открывать!
— Ну, тебе там точно делать нечего, — мстительно откликнулась я уже из коридора. — Успеем, если не будешь все утро валять дурака.
Парашка в долгу, как водится, не осталась.
— Это если ты, матушка, до вечеру доживешь! — оптимистично гаркнула она на всю квартиру, и последствия ждать себя не заставили. Едва я взялась за ручку двери ванной, как раздалось:
— Ма-а-ама!
Пришлось заняться детьми, и как всегда, вся дурь из головы вылетела, стоило мне схватить на руки малышей. Я прежде удивлялась, как хрупкая невысокая женщина легко несет ребенка лет четырех, теперь я получила ответ. Своих детей можно носить на руках бесконечно. Величайшую силу дают любой матери маленькие, беззаветно любящие сердечки.
В перерывах между возней с детьми я криками выгнала Прасковью в кухню, готовить завтрак. Малыши капризничали, с утра они ели плоховато, и я вынуждена была пойти на хитрость.
— Сейчас с Фенечкой в парк пойдете, а вечером — на площадку, — коварно пообещала я.
— И спать не будем?
