Убийца расчетлив и изворотлив, сколько у меня было кандидатур, кое-кто уже сам стал покойником. Я терялась в догадках, шарахалась от собственной тени, не знала, как уберечь детей.
Имя не лжет. Она оглянулась. Много месяцев она сдерживала себя, одергивала и очень боялась услышать — «Клавдия!», а я застала ее врасплох.
«Милый соколик Николенька…»
Писала ли письмо Лариса, как знать, но залитую воском безграмотную записку накарябал другой человек.
Иных доказательств нет, много людей говорили разное, я плохо помнила их слова, но в этих рассказах нестыковки, и их достаточно. Я попала в яблочко, не целясь, почти шутя, и как гора у меня с плеч свалилась. Рассыпалась, завалила камнями ноги, не двинуться, не сбежать.
Капкан и для добычи, и для хищника.
— Ты убила всех, кто знал или догадывался, что ты — не Лариса? — Я распахнула дверь и привалилась к косяку. Клавдия считает, что в доме никого, кроме нас, нет, но в темноте прячется верная мне Прасковья, которая — да провалиться на этом месте! — в преклонные годы способна не только сундуки шпилькой вскрывать. — Я не выдам тебя, но зачем эта подмена, зачем столько смертей, чего ради, мы же нищие!
Она могла заорать, что я ее перепугала, что сестра — Клавдия — давно мертва, что мне мерещатся усопшие, но она слушала не шевелясь. Разоблачение вышло эффективным.
— Ты помешалась, — разлепила она наконец синие губы. Под глазами набухли синяки, и кожа обвисла на лице — в ее-то возрасте. — Липа, ты сошла с ума.
Выдавать желаемое за действительное легко, разочаровываться — опасно. Я поспешила с выводами, просчиталась? Этого просто не может быть.
— Это ты сошла с ума, сестренка, — возразила я. Из коридора донесся скрежет, и вряд ли это крысы, это Парашка нашла кочергу потяжелее. — Ты написала, что тебе страшно. Лариса писала грамотнее тебя. А еще я, разумеется, помню, кто со мной в лодке плыл.
Клавдия качала головой с таким сокрушением, что я могла бы признать, что ошиблась, но отчего-то уверенность крепла. Это Клавдия. Были две сестры: душенька, едва не ставшая монашкой, и злобная стервь. И вот они поменялись местами.
Зачем или почему?
— Ты без разума была, Липа.
— Ну так и без разума, — ласково хмыкнула я, меняя позу и не спуская с Клавдии взгляд. Пока она стоит, но в любую секунду решит, что пора и меня отправлять следом за остальными на тот свет. Господи, молодая женщина хладнокровно прикончила стольких людей, и я удачно спускалась в погреб — никак нельзя было упустить момент. — Была бы без разума, ты не ударила бы меня.
Обрюзгшее лицо Клавдии дернулось, как от тика, и снова она затрясла головой. Неуловимо, необъяснимо, но что-то мелькнуло в ее глазах, и я поняла, что заблуждаюсь. Было ли у нее время расправиться со мной и вернуться к Харитону и детям?
— В тот день, когда от купца Обрыдлова за сыном моим приехали, — напомнила я, стараясь не растерять самообладание.
Зачем она заняла место сестры, для чего? Никаких предположений. Смерть Ларисы — несчастный случай, а может, это я должна была умереть — вмешалась бедная Зинаида.
— Я никого не убивала, Липонька. Никого. Не взяла бы я грех такой. Замолчи, и ты греха на себя не бери, не обвиняй огульно. Мне страшно, тебе неужто не страшно, нет? — она всхлипнула, сгорбилась, закрыла лицо руками, и бормотала дальше в ладони так, что я с трудом разбирала слова.
Сестрам досталось кое-что от родителей, но смерть Матвея не повлияла на это наследство. А мой новый брак — да, мой второй брак давал Клавдии выгоду, но убивать нескольких человек из-за выморочных рядов?
Убивать меня вообще нет никакого резона, скорее нужно было помочь умереть Авдотье Ермолиной, чтобы выдать меня замуж уже, вдову за вдовца.
— Ты да я, а прочие сгинули. Сестры да братья с приории, на них рука нечестивца не подымется, да и знать они не знают, кто мы да что мы… Всех убили, Липочка, всех. Ты, — она нервно всхохотнула, но продолжала ровным глухим голосом, спрятав лицо, — это ты. Больше некому, ты и лодку раскачала, и Зинаиду отравила, и Домну удавила. Я осталась. А ты помнишь, что Лариса в лодке с тобой была. Значит, ты. И Матвея извела. Молва про тебя верная. Пощади меня, Липочка. Пощади, я уеду. Никому не скажу, ни единому человеку, да и не поверит никто, что рука твоя немощная не дрогнула. Никому, никому не скажу, никому…
Ноги Клавдии подкосились, она осела на пол, все так же закрывая лицо и гундя себе под нос. Я разобрала еле слышные шаги Парашки — умеет подкрадываться, старая язва! — и оглянулась. Старуха стояла в темноте не дыша и сжимала топор.
Обвинения Клавдии так же логичны и так же бездоказательны, как и мои. Интересно, кому из нас верит Парашка, или она ухмыляется, потому что сейчас порешит обеих?
Я вспомнила, для чего старуха была мне нужна, и одними губами прошептала: «Скройся!», после чего подошла к Клавдии, присела рядом с ней, обняла. Плечи ее напряглись, дыхание прекратилось, но она не отстранилась, не вырвалась с криком от душегубицы.
— Убей и меня заодно, Липочка… Жизнь не мила!
