- Сначала - женщине! - торжественно произнес он и позвал: - Иди, Егоровна, принимай подарок!
Он вынул из пакета белую кружевную пуховую шаль.
- Куда же мне такую красоту? - ахнула кормилица. - Больших деньжищ, небось, стоит?
- Куда-куда, - рассердился профессор. - Носить! А насчет деньжищ шибко-то не воображай! За что тут платить, когда сплошь дырки?
Он засопел и отвернулся, увидев, как по лицу растроганной Виринеи Егоровны поползли слезы.
- Так я и знал!.. Надеюсь, вы, молодой человек, над моим подарком не станете причитать?
Он небрежно вручил Яну пакет с белой мужской сорочкой, покрытой белой же вышивкой. Ян смотрел на неё во все глаза, как Золушка на хрустальные туфельки. Он мысленно представил сорочку на себе в сочетании со старенькими брюками и худым пиджаком, и невольно вздохнул.
- Няня! - крикнул Подорожанский, делая вид, что не замечает Янековых раздумий. - Ты не помнишь, где мой институтский костюм?
- Дак в шкапе, батюшка, куда ж ему деться?
- Неси!
- На что он тебе? - Виринея Егоровна перевела взгляд с Подорожанского на застывшего Янека и кивнула: - Бегу, родимый, несу!
Янек все ещё не понимал причины их суеты, пока из шкафа не был вынут со всеми предосторожностями дорогой черный костюм, сшитый, судя по всему, ещё в начале века.
- Не успели мне сшить этот костюм, как я из него вырос, - вздохнул профессор. - Буквально за два года набрал "солидности" килограммов на десять... Примерь-ка ты, дружок, может, тебе подойдет?
- Алексей Алексеевич, - растерялся юноша, - я не могу!
- Можешь! - рассердился тот. - Что же мне его, на барахолку нести? А у тебя девушка появилась. Примеряй, не зли меня!
Пиджак оказался Яну немного великоват, а брюки коротковаты.
- Брюки-то я в момент удлиню, - заглянула ему в глаза Виринея Егоровна. - Бери, Янек, Алеша тебе от чистого сердца дарит! А от меня галстук прими, давай я тебе его бантом завяжу... Гляди, Алешенька, какой красавец! Перед таким любая девка не устоит!
За обедом они засиделись. Ян давно чувствовал себя своим в доме профессора и, хотя старался не злоупотреблять гостеприимством старших товарищей, бывал здесь с удовольствием, восполняя этими встречами тоску по домашнему теплу, которого у него давно не было.
В половине шестого Ян должен был встречаться на условленном месте с Таней. Времени у него оставалось совсем мало, и Ян предложил Подорожанскому отправиться вместе.
Девушка стояла на самом ветру, не догадываясь хотя бы спрятаться в подворотне, а когда мужчины подошли поближе, они увидели, что лицо у Тани залито слезами, и она продолжает тихо плакать, всхлипывая как ребенок.
- Янек, - она посмотрела на него своими большими глазами, в которых плескалось отчаяние, и перевела взгляд на профессора. - Здравствуйте... Я выскочила на минутку, предупредить, чтобы меня не ждали. Моя мама... Она заболела, я не могу её оставить.
- Что с вашей мамой? - мягко спросил Подорожанский.
- Не знаю, - даже в неверном свете уличного фонаря было видно, как покраснела Татьяна; она вообще легко краснела и оттого смущалась ещё больше. - На первый взгляд у неё все здоровое: печень, сердце, почки, но она слабеет день ото дня, а я ничего не понимаю в медицине...
Ян, обычно спокойный и легко забывающий огорчения, от волнения девушки и сам разволновался. Он взял её за руку:
- Не стесняйтесь, Танюша, мы ведь не случайные прохожие, а профессор Подорожанский - светило советской медицины.
- Правда? - Татьяна обратила сияющие глаза на Алексея Алексеевича, но тут же спохватились: - Вы ведь собрались на праздник, а тут я со своими бедами...
- А у нас есть свободных минут пятнадцать, - обратился профессор к Яну, как будто тот, а не он, был старшим.
- Конечно, Алексей Алексеевич, если мы и ненамного опоздаем, нам все равно будут рады!
В небольшой комнате на застеленной кровати лежала женщина в темно-зеленом шерстяном платье с наброшенной на ноги изрядно потертой беличьей шубкой. На её бледном как мел лице выделялись такие же большие, как у Татьяны, глаза, только не серо-голубые, а скорее, серо-зеленые. Пряди красивых русых волос, уложенные, очевидно, прежде в безукоризненную прическу, теперь в беспорядке падали на мраморный лоб.
Она напоминала утонченный изысканный цветок с надломленным стеблем, и выглядела скорее старшей сестрой Татьяны, чем её матерью.
- Господа, вы ко мне? - прошептала она и сделала попытку подняться. Неудобно, я так некстати расхворалась...
- Лежите, лежите, - Подорожанский привычным жестом взял её за запястье и, вытащив из жилетного кармана часы, принялся считать пульс.
- А вы - кто? - спросила его мать Татьяны.
- Врач.
- Но у меня ничего не болит. Просто временами кружится голова...
- И в обмороки падаешь! - всхлипнула Татьяна.
- Танюша, зачем ты об этом говоришь? Обычная женская слабость!
- Извините, сударыни, - проговорил Подорожанский, - мне нужно сказать два слова наедине моему молодому другу.
Они вышли в общий коридор, странно пустой для коммунальной квартиры и этого времени суток.
