Когда я глажу своего кота, чувствую, что его кости – легкие, маленькие, пусть и выглядит он огромным за счет густой шубы с шерстинками в десять сантиметров длиной. Его лопатки – плоские пластинки, островатые с края. Юрко вытянутая, любопытная черепушка. Мелкое млекопитающее, кусочек существования. Всего-то. И – обожаемый любимчик, выделывающий уморительные кренделя, только свои, неподвластные другим котам. Взрослая циничность говорит, что кот – заменим. Но если подключить к размышлениям хоть капельку сердца, станет понятно, что заменим – не полностью.
С такими привычками занятия любовью – тот еще номер. Случалось слышать:
– Ну и что ты меня как кусок мяса хватаешь!
Жеманно, немножко обиженно. Это так Гоша говорил. А меня просто интересовала суть вещей. Я щупала смерть внутри него, пыталась ее как-то понять.
На случай, если вдруг его когда-то не станет, я заранее знала, что кости его ног относительно остальных в его теле – мощные, под стать росту. А вот руки – всегда ручки, плети. В локтевом суставе едва ли толще моих.
После возмущений я становилась нежнее. Или еще грубее, если ему так хотелось. Что там будет после – уже всё равно; всё растворялось в великолепном сейчас. Время было повержено.
Но всё равно победило, легко отыграв свое; может быть, обиду затаив.
Так чудится: передо мной на столе с десяток мужских черепов. Владельцы при жизни – рослые астеники. При первом приближении кости выглядят почти одинаково. Чаши они и есть чаши, эти вот – для мозгов были. Будто между делом зашел в магазин керамики, смотришь предметы на полочке. И тут меня поражает открытие: я узнаю́ Гошу по сколотым передним зубам, этим маленьким зигзагово-заостренным половинкам. У черепа вид удалой и лихой. Всё ты смеешься, хоть смерть с тобой сделай. Надо мной, может, хохочешь? Череп я поднимаю, подношу к лицу, гляжу в пустые провалы глазниц. Долго целую, бьюсь своими зубами о его.
Здорово узнать тебя и таким, после смерти. Что разлучит нас теперь? Моя долгая и трудная жизнь будет петлять и бежать вперед, уводя меня от тебя всё дальше. Но в конечном счете – всё равно приближая к тебе, к неизбежности. Кости тянутся к костям, и я ощупываю свои скулы, чувствуя, какие они белые и крепкие внутри.
Родилась девочка – вдовы семечко, кто знает, когда прорастет. Четыре прабабки, три из них – вдовы, математика сороковых на вычитание.
Одна босая осталась, двадцатилетняя, с первенцем на руках, больше не вышла замуж. Всю жизнь носила под сердцем последний обожженный приветик с Курской дуги.
Вторая – везучая, успели восьмерых, и жили бы долго и счастливо, да снаряд где-то в Крыму.
Третья дважды вдова, каждый следующий – лучше, богаче; последний настолько хорош, что сам ее прикопал, бывалый вдовец.
Новые вдовы собирают на броники, дроны, плетут масксети. Новые вдовы что-то говорят своим детям. Новые вдовы из деревень, с них собрали дань мужиками. Новые вдовы разбираются с горем сами.
Мужчины горят в топке истории ярче. Вдовы идут по земле горестным маршем. Когда буря стихнет, и пули больше не свищут, они новый мир отыщут на пепелище.
Судьба черная, да почетная, спустили на плечи им крест, они как могут, несут.
А что вдовушки? Крест спускали, а они его не взяли: обманули, извернулись. Да всё равно придавило. Слышали про веселую вдову? Так вот, вдовушка – это вдова херовая: ни прав, ни обязательств, а всё равно пуд соли ешь, не давишься. Чтоб землю родную ей не засыпали, может, за тем и жрешь.
Какие они ясноглазые, боже мой, яростью светятся, как фонарики с адским огнем внутри. У той жениха убили, в отпуске свадьбу играть собирались, платье купила уже, открывает шкаф, глядит на него, не решается тронуть. У этой – бывалый военный, и взрослые дети, и вроде любовь прошла, да где там. Так и сидит на гордой его могилке, приносит тюльпаны. Он ей такие ж всегда дарил. Другая вешает фото в рамке, объясняет, что это папа. Сынишка кивает щеками и подбородком, модельками самолетов гудит.
Россия – та тоже вдова. Мужа-царя убил Красный, с ним жили долго, неплохо, пока не повесился. Сошлась с сутенером; не хочет и вспоминать. И вроде новое началось, но болит в боку, вот-вот с бока самого хлынет. Вызвать бы скорую, но ее нет. Латай себя сама руками. Чтоб не так больно было, «Отче наш» бормочи. Всегда помогало же, ну и теперь тоже. Поможет, поможешь, не может чуда не произойти.
