– Конечно. На аукционе общества А… А… «Аполлон»? Ах, нет, «Аполлон» – это журнал такой был. «Антиквариат»? Или все-таки «Аполлон»? – Заботкина посмотрела на него своими водянистыми глазами сквозь толстые стекла.
– А, – с энтузиазмом подхватил Зайцев, – значит, вы с вашей подругой – любительницы искусства. Что же, часто вы там бывали?
Лет семь-восемь назад, насколько помнил Зайцев, на аукционах нередко распродавали безделушки и картины из дворцов, особняков, богатых квартир. То, что не погибло во время революции, но и не пошло в пролетарские музеи. Потом поток несколько ослаб. Но не иссяк вовсе. На аукционы собиралось множество коллекционеров и просто таких, кому охота было поглазеть на еще недавно закрытый для них мир богатых, знатных или хотя бы знаменитых. Обыватели. «Говноеды», – называли их опытные антиквары.
Зайцев представил себе двух старых дев, Заботкину и Баранову: две нелепые фигуры в шляпах горшочком. Сентиментально вглядываются в осколки чужой красивой жизни. Провожают взглядом уплывающие вещицы. А тем временем аукционные девицы все выносят и выносят лоты. Покачиваются бирочки. Фаина Баранова протягивает вверх руку в заштопанной перчатке. Падает молоточек. Удача! – фарфоровая парочка досталась ей.
Заботкина слегка порозовела.
– Вы тоже любите прекрасное? – с чувством спросила она.
Зайцев кивнул:
– Люблю. Вы часто бывали на таких аукционах?
– Ну, я ходила только за компанию с ней. Я больше музыкой интересуюсь, – тихо добавила она. Конец фразы звучал несколько вопросительно: «а вы?» – словно приглашая.
Зайцев внимательно посмотрел на нее. У Заботкиной заалели кончики ушей.
– У Фаины были знакомые иностранные граждане?
– Что вы! Нет! – вскрикнула Заботкина, отшатнувшись и прижимая пухлую белую руку к груди. В глазах ее метнулся ужас. Контакты советских граждан с иностранцами уже начали привлекать неодобрительное внимание партии, советской прессы, а главное ОГПУ.
– Откуда у нее родственники за границей? – всполошилась Заботкина. – Только сестра в Киеве.
Возможно, Фаина Баранова, одинокая сентиментальная женщина средних лет, отнюдь не все рассказывала своей некрасивой чувствительной подруге и соседке. Парочка пастушков говорила, что надежды Фаине Барановой были не чужды.
Зайцев кивнул.
– Да я не сомневаюсь. Посмотрите на эти фотографии, Ольга Бенедиктовна.
Зайцев положил рядом снимки женщин с Елагина. Заботкина низко наклонилась. Потом выпрямилась.
– Они больны? – осведомилась она.
Видимо, ретушер, «открывший» глаза трупам, все же не сумел придать лицам живость. В наблюдательности Заботкиной было не отказать, отметил Зайцев.
– Вам кто-нибудь из них знаком?
Та медленно проползла носом от одной фотографии к другой. Снова выпрямилась.
– Нет. Я их никогда не видела. А если видела, то совсем коротко, потому что я таких не помню. Если только в кооперативе, где Фаиночка служила, спросите. Может, они по кооперативной линии.
Заботкина была не так уж глупа. Зайцев на миг подумал, как несправедлива жизнь: заключила ее в это полное сырое тело, и кому теперь какое дело до ума и души Ольги Заботкиной, если губы у нее цвета сырой котлеты?
Он попробовал быть не как все – и ей улыбнуться. Но тоже не смог. Ему стало досадно.
– Спасибо, товарищ Заботкина, – проговорил он, вставая.
Больше с ней говорить было не о чем. В кооперативе, где работала Баранова, он уже был, убитых на Елагином там не опознали.
Мысленно он уже называл убитую Фаину Баранову Пастушкой.
Теперь предстояло проверить Пастушка.
В октябрьской мороси здание «Русского дизеля» выглядело угрюмым, тяжело осевшим у мостовой, как больное чудовище.
От желтого электрического света внутри сразу устали глаза.
– Гражданка, – с напором произнес Зайцев, сверкнув раскрытым удостоверением: – вы, наверное, не в своем уме. Я вам тут что, накладные выписывать приехал? Уголовный розыск с вашим директором поговорить хочет. И ждать у следствия времени нет. Быстро сюда директора.
Секретарша чуть скосила глаза в удостоверение. Дрогнули жирно накрашенные губы и модно выщипанные брови-ниточки. В приемной при словах «следствие» и «уголовный розыск» повисла морозная тишина. Посетители поджали портфели к себе поплотнее, на лицах смесь любопытства и опаски.
– Обождите, товарищ, – бросила секретарша, вставая и оправляя юбку. – Я спрошу директора.
Зайцев не стал дожидаться, пока она выпростает свои ноги, стараясь не зацепить шелковым чулком деревянный конторский стул. Он быстро обошел ее стол и толкнул дверь уже знакомого ему кабинета.
– Товарищ, вы зачем? Вам назначено? – сердито залопотал своим пролетарским говорком красный директор, поднимая лобастую, но совершенно недоходную голову от газеты.
Соседний стол был пуст.
– Мне с товарищем Фирсовым поговорить надо.
Сзади дробно застучали копытца-каблучки.
– Леночка, все в порядке. Я приму товарища, – крикнул через плечо Зайцева красный директор.
За то время, что они не виделись, он словно успел слегка облезть. Уже не катался веселым колобком из образцовой комедии фабрики «Совкино».
Он подошел к двери, послушал. Тихо задвинул замок и обернулся к Зайцеву.
