– Раз ОГПУ, то он либо на Шпалерной… На Воинова, – тут же поправился он, быстро глянув на Зайцева: заметил ли тот оговорку – дореволюционное, не советское название улицы.
В глазах его мелькнула… опаска? Нет, тут что-то другое.
А Коптельцев тем временем перечислял:
– В Крестах тоже может быть. Или в Пересыльной. Вася, найдем. Я узнаю.
– Послушай, Александр Алексеич, – заговорил Зайцев. Тон и быстрые действия Коптельцева развеяли опасения, даже приободрили его. «Я ведь не враг», – захотелось сказать ему. Но вместо этого он сказал: – Тут еще какая штука.
И рассказал об убийстве Фаины Барановой. О том, что между делами, возможно, есть связь.
Коптельцев сидел, сцепив руки на столе перед собой. Он помолчал, разглядывая свои большие пальцы, будто не вполне узнавая.
– Что скажешь? – не выдержал Зайцев.
– Вася, не распыляйся.
– То есть как?..
– То есть так! Товарищ Киров крайне заинтересован в быстром и успешном расследовании убийства в Елагином парке. В ответах. А вовсе не в изысках твоей умственной деятельности и нюансах. В точных и ясных ответах!
– Но ведь эти, как ты говоришь, нюансы…
– Болтовня! – стукнул Коптельцев по столу пухлыми ладонями. – Нам выделены исключительные ресурсы. И как я буду отчитываться перед Смольным? Ура, товарищи, раскрыли убийство какой-то там бухгалтерши, причем давнее и в архив подшитое? А с Елагиным, мол, извольте подождать, пока наш товарищ Зайцев плетет умственные кружева.
– Чем же эта бухгалтерша хуже? – с вызовом поинтересовался Зайцев. – Разве советский закон не один для всех?
Коптельцев издал тюлений вздох:
– Если надо такое объяснять, значит, объясняться бессмысленно.
Зайцев хотел возразить. Но поскольку Коптельцев глянул в ответ настороженно, готовый к обороне и удару, то Зайцев умолк. Махнул рукой.
– Мы устаканили вопрос? – с нажимом переспросил Коптельцев.
– Ладно.
– Вот и славно. Иди, Вася. Я рапорт по «Интуристу» жду, между прочим.
В коридоре заухал хохот, зазвенели голоса. Что-то уронили. Что-то потащили по полу.
На шум стали выглядывать из дверей.
Мартынов и Серафимов, казалось, волокли пьяного. Это был большой серый мешок. Он бугрился: внутри была картошка.
– Принимай провиант, бригада! – радостно заорал Серафимов.
– Подходи по списку, ребзя, – Мартынов задницей ударил в дверь кабинета и за горловину втащил мешок. – Первый.
– Ну чего стоите, барышни! – крикнул он вместо приветствия. – Слуг в семнадцатом году упразднили. Как и эксплуатацию человека человеком. Машина внизу стоит: разгружайте сами, что назаказывали.
Мартынов выпустил из рук горловину мешка. Выпрямился.
– Ох, спина, между прочим, не казенная.
– А что в мешке? Свекла? – оживленно обернулся к нему Крачкин. И тотчас все они, как по команде, обступили мешок. Серафимов, присев, теребил пальцами бечевку, развязывая узел.
Из-за спины Серафимова показалась милицейская каска:
– Зайцев, там внизу к тебе посетительница. Пропустить?
– Хорошенькая? – быстро поинтересовался Самойлов, подмигнув Зайцеву.
Перед посторонними они держались как одна дружная и абсолютно счастливая команда, отметил Зайцев.
– Ну-у-у, – протянул милиционер.
Зайцев как-то сразу понял, что это Заботкина. «Старая дура», – сердито подумал он. Опыт Заботкиной в отношении противоположного пола явно был чисто литературным.
– Вася, не промахнись! – подбодрил Крачкин. – Твоя последняя возможность!
Зайцев, не глядя, обошел их и вышел в коридор.
– А ты чего скалишься, Крачкин? За своей жрачкой топай вниз сам!
– Из уважения к моим заслугам и опыту, – задребезжал Крачкин.
– Папаша, да на тебе пахать можно!
– Да, скажу вам, в сельской местности продукты питания – это вам не кооперативная лавка. Серафимов не даст соврать.
И Мартынов принялся расписывать их поездку, приукрашивая такими отчаянными и завиральными подробностями, что все покатывались.
– А шлюхи-то что, Мартышка? Шлюхи? – добродушно напомнил Самойлов. – Опознал кто фоточки?
Мартынов и рта не успел раскрыть.
– Погоди, про это дай я расскажу! – толкнул его Серафимов.
Зайцев быстро проскочил вестибюль, решив про себя, что отчитает Заботкину там же, при дежурных.
Но женщина, поднявшаяся ему навстречу, была не Заботкиной.
– Товарищ милиционер…
Среди замызганных стен, крашенных казенной краской, среди обшарпанной мебели ее лицо сверкало. А тусклые, усталые лица милиционеров и посетителей подле нее сразу показались не лицами, а ряхами, мордами, рожами, рылами.
Она глядела на Зайцева во все глаза. Ошибки быть не могло: это она хотела с ним встретиться. Портниха из театра. Еще бы такое лицо забыть. Вот только как ее звать?
– Вам чего, гражданка? – осведомился Зайцев. И вспомнил: Алла.
– Петрова. Алла Петрова. Из театра, – напомнила она. Вид у нее был растерянный. Странно. Такая банальная фамилия – и такая броская красота. Зайцеву казалось, что такие красавицы никогда не грустят и не теряются, а, гордо задрав подбородок, несут себя сквозь жизнь, позволяя другим поспешно убирать препятствия с королевского пути. Но Алла Петрова явно чувствовала себя неловко.
