Белье, свитер, шерстяные колготки из тети-Галиного шкафа – все это приятно пахло розовым мылом. Я переоделась в вокзальном туалете. Штаны были мне велики, я их застегнула булавкой, которую нашла в конверте, вложенном в карман. В этом же конверте было немного денег. Теперь я себя чувствовала прекрасно, в таком виде не стыдно было идти в гости. Мы выпили в буфете кофе.
– Куда теперь? – спросила я Женю.
Он развернул карту Московского метрополитена и ткнул пальцем в станцию «Текстильщики».
В Текстильщиках жил кишиневский поэт Боря Викторов. Он совершенно не удивился, увидев нас на пороге:
– Ребята, – воскликнул он, – вы не представляете себе, как вы вовремя приехали! У меня в Кишиневе только что вышел сборник, а отпраздновать не с кем! Располагайтесь. Я сейчас что-нибудь соображу. Вы мясо любите жареное или на пару?
В поезде мы полутора суток питались печеньем «Улыбка», которое нам выдавал наш тайный доброжелатель – проводник вагона номер семь.Перед тем как выйти из комнаты, Боря с треском разорвал бечевку на книгах:
– В Москве меня не понимают! Толстые журналы возвращают мои подборки! Они еще пожалеют!
Потом на кухне загремели сковородки, зашумела вода, и, перекрикивая ее, Боря говорил жене:
– Понимаешь, Оленька, приехали гениальные юные поэты, надо бы водочки!
Хлопнула входная дверь, это Оля пошла за водкой.
Мы сели поудобней и огляделись. За окнами простирался изуродованный шлакоблоками пустырь. Тускло посверкивали лампочки строительных кранов. Потом мы открыли Борину книгу.
Любимым поэтом Бори Викторова был Велимир Хлебников.
В Бориной книге стихи шли циклами, и все они были про древнеславянского полубога-полузверя по имени Китоврас. Китоврас был терзаем тоской по своему страшному нечеловеческому началу. Его дух разрывался между женщинами и небесами. Я догадалась, что под Китоврасом Боря имеет в виду себя.
Реальный Боря, невысокий крепыш с круглыми чуть навыкате глазами – настоящая фамилия его была Друкер, – любил компанию, семейный уют и свою вторую жену, работницу Центрального исторического архива Оленьку. «Оленька – идеальная жена поэта!» – говорил Боря и предлагал нам выпить за нее стоя.
Или он говорил, воздев глаза к люстре:
– За подругу жизни – красавицу и дворянку Ольгу!
И мы знали, что за этим последует стихотворение. Что-нибудь ностальгическое. Про разлуку:Мы праздновали осень в Сипотенах,
Играл коньяк в стаканах запотелых…
Боря, хоть и жаловался на невнимание к нему московской среды, общался со многими известными поэтами. Встречаться с Евтушенко и Вознесенским Женя отказался и попросил отвести его в гости к Рейну. Вернулись поздно, Женя прихрамывал, на колене его голубых джинсов зияла огромная дыра. Пока я ее зашивала, он смирно сидел рядом, завернувшись в плед, и рассказывал, как за ними, когда они вышли от Рейна, погналась овчарка. Боря – чувствовался поэт гиперболы – уверял, что это была не овчарка, а волк.
– Ну а как Рейн-то? – спросила я наконец у Жени.
Женя покивал. Рейн ему понравился.
