В учебнике для студентов-медиков мы нашли описание шизофрении: постоянная болезненная саморефлексия, пониженный интерес к реальности, немотивируемая меланхолия, навязчивые параноидальные идеи. Женя был человеком замкнутым, склонным к саморефлексии. С немотивируемой меланхолией у него тоже все было в порядке. Тут можно было просто стихи почитать. Из всего списка у него не было только навязчивых параноидальных идей. Кто-то ему сказал, что именно этот пункт мог сыграть решающую роль. Когда Витю Панэ призвали в армию, он признался медкомиссии, что чувствует влияние Марса. В девятом классе Витя занимался в театральной студии. Он умел перевоплощаться по системе Станиславского. Вживался в образ, играл, не утрируя. Однажды он, шутки ради, показал нам, как ведет себя перед родами беременная крольчиха. Для того чтобы утеплить клетку, она ощипывает с себя пух и утаптывает его ногами, чтобы крольчатам, которые рождаются, как и мы, голые, было мягче. Изображенная Витей картина долго не отступала. Я еще несколько недель, взглянув на него, с трудом отряхивала видение беременной крольчихи.
Мы с Женей репетировали. Он изображал параноика, я сидела на подоконнике и исполняла роль медкомиссии.
– Неубедительно, – говорила я всякий раз, когда он жался в угол, испуганно закатывал глаза, озирался по сторонам.
В то утро, когда Жене нужно было идти на медкомиссию, я осталась сидеть за его столом. Вообще, в новой квартире Хорватов все на удивление выглядело как прежде. Тот же черный рояль стоял посреди гостиной. Даже пепельница – мне казалось, что мы ее давно расколотили, – была на месте.
– Мать всё склеила, – объяснил мне Женя.
В ящике его письменного стола я нашла фотографию. На ней Женя сидел за тем же самым столом, за которым теперь сидела я, перед ним белел чистый лист бумаги, в руке дымилась сигарета, как она сейчас дымилась у меня. Говорят, нельзя смотреть на спящего человека. На поэта в определенные моменты тоже нежелательно смотреть. Мама меня всегда останавливала на пороге: «С таким лицом, как у тебя сейчас, лучше на улицу не выходить!» Вот такое лицо, с которым на улицу лучше не выходить, было и у Жени на этой фотографии. Я перевернула ее и прочитала: «Это я, пьяный в жопу, изображаю перед фотографом поэта».
Может, он не так уж безнадежен как актер, подумала я.
Женя вернулся через четыре часа. Он победно потряс в воздухе бумажкой:
– Мне даже изображать ничего не пришлось! Сами предложили лечь в больницу!
Через два дня он проводил меня на вокзал и пошел сдаваться в дурдом. С собой он взял пачку бумаги, пишущую машинку и Библию.Двадцатого июля я опять села в поезд и поехала в Петрозаводск. Поезд шел несколько иначе, чем в первый раз. Перемена в его маршруте объяснялась тем, что в июле восьмидесятого года в СССР начались Олимпийские игры. Чтобы разгрузить железнодорожные пути, поезда дальнего следования пускали в объезд обеих столиц. Маршрут наш был непредсказуем. Иногда мы останавливались и ждали чего-то, что так и не появлялось. Под Питером эти остановки стали все длительнее. Один раз мы простояли в полях три часа. Люди, устав ждать, выходили из вагонов, разбредались по полю. Потом проводник, сложив рупором ладони, кричал: «Трогаемся!» – и все бежали обратно, неся в кепках и платках землянику и грибы.
Так ехали четверо суток.
Я думала, что Женя меня не встретит, но он встретил. И не один, а с приятелем. Человек, пришедший с ним, был одет экстравагантно, на ногах фирменные кроссовки. Я скосила на Женю глаза.
– Гений, – прошептал мне Женя. – Жена его выгнала из дома, он живет у меня.
Конечно же, Валерий был поэтом. По приезде домой (а Валерий, как выяснилось, уже три недели как был выгнан и квартировался у Жени) он достал из холодильника бутылку водки (было только полпервого дня).
