В полдень он, как обычно, отланчевал в их маленькой кухне. Когда заканчивал, в кухню, потирая руки, вошел отец Пол. Он достал из сумки свой бутерброд и аккуратно положил его на тарелку:
– Я хотел с вами кое-чем поделиться, Гилберт. Вы уже закончили?
– Ничего-ничего, я могу задержаться. Пятница – легкий день!
– Представляете, Гилберт, – начал отец Пол, присаживаясь напротив, – на днях, когда вы ходили на прием к врачу, подходит ко мне одна женщина. Она по-английски не говорит, испаноязычная, по акценту я сразу определил, что из Испании.
– Это так очевидно?
– Конечно, кастильский выговор! Да, так вот… Представляете, в магазине полно покупателей, а она вдруг на глазах у всех падает передо мной на колени, и в лице у нее – а оно у нее такое деликатное, тонкое – ужасное страдание!
Гилберт поднял на него глаза. Круглая, загорелая голова отца Пола чуть склонилась, открыв тонзуру среди белых волос:
– Что же такое случилось? – спросил Гилберт.
– Просит исповедовать! Я объяснил, что не имею права.
– Я не знал про это.
– Это еще не все! Она, знаете, зашла опять в конце рабочего дня и опять чуть не плачет! Рассказала, что здесь в гостях, у нее случилась, м-м-м, ну, скажем беда… А священник в церкви по-испански не говорит, и хоть бросай все и лети назад в Испанию!
Гилберт посмотрел на часы. История затягивалась.
– Что же вы сделали? – спросил, шагнув к двери.
– Я ее в нашем дворе исповедовал!
От неожиданности Гилберт остановился на пороге.
Бывший священник, а ныне его подчиненный, отец Пол старательно заткнул за воротничок сутаны салфетку. Так он делал всегда: берег свою одежду.
– Вы правильно сделали, – сказал Гилберт после короткого раздумья. – Это все такие формальности! В нашей церкви с ними меньше считаются.
– Спасибо, Гилберт!
Отец Пол перекрестился и стал медленно есть.
Где-то зазвонил колокольчик, Гилберта ждал покупатель.
– Я пойду, – сказал он нерешительно, глядя, как монах медленно и нежадно ест свой сухой бутерброд с сыром.
Отец Пол улыбнулся:
– Я недолго, скоро к вам присоединюсь!
