Квартирка у русских была никудышная: старый ковер давно следовало выбросить да отциклевать полы, деревянный футон показывал хребет. Иногда Чарльз оставался на ночь, и как было радостно проснуться утром от того, что тебя кто-то заботливо трогал за плечо, предлагал позавтракать вместе, выпить кофе. Особенно Чарльзу было приятно внимание Татьяны. Петр работал по воскресеньям, Чарльз помогал ей отвезти дочь на гимнастику, и, возвращаясь, они садились разговаривать. Как-то он рассказал ей про свои отношения с женой. Татьяна ошеломленно заходила по комнате: как может эта женщина так недооценивать его доброту! Он вздохнул, посмотрел вдаль, сладко и жалостно сжалось сердце.
Он уже был у них своим, когда жена Чарльза подала на развод. Это было как удар ножом в спину. Начался процесс, раздел имущества. Он приходил к ним после суда, сообщал о ходе дела, вздыхал. А для себя извлек урок: женщин нельзя оставлять без присмотра. Первая жена ушла от него, когда он был беден и старался заработать лишний доллар. Увы, история повторилась.
После развода он решил переехать в другой район. Долго выбирал и в конце концов приглядел симпатичный трехэтажный особняк в северной тенистой части Кембриджа. Чарльз заплатил наличными, и уже через две недели владельцы, два брата-старика, съехали в дом для престарелых. Это был прекрасный район, десять минут до центра города, а спокойно, как в деревне; лишь изредка пролетит за окнами троллейбус, прозвенит штангами, и снова все тихо. Для того чтобы устроить жилье на одного человека, Чарльз решил поменять планировку. Он нанял архитектора, и пока тот хитрил да мудрил, с какого боку подойти к задумке, Чарльз все мерил шагами пустые этажи. Выпотрошенный дом вдруг показался ему необъятным. Он не мог представить себе, что будет делать на таком огромном пространстве один. Потом он вдруг понял что и тут же отдал распоряжения: все оставить как было, только попросил, чтобы возродили давно не действующий камин. Русских он поселит на втором этаже, сам займет третий, а нижний этаж у них будет общий. Придет зима, долгая, серая, с резкими, ударяющими в ставни снегопадами. Они будут сидеть в гостиной, будет весело полыхать огонь в камине, пробиваясь сквозь клочья снега, к ним зайдут друзья. «Да вы садитесь, садитесь! Хотите коньяку или лучше хорошего скотча?» И потекут их беседы о том о сем – о странах, в которых он бывал, о великолепных музеях. Он так размечтался, что не мог думать ни о чем другом. Они были где-то в России, он ждал и, коротая время, выбирал мебель. Диваны, кушетки, кресла, журнальные столы, лампы с цветными абажурами – все он приобретал в хороших дорогих магазинах и лично ездил проверять каждый купленный предмет, следить за погрузкой.
Родители и старший брат были первыми, кто узнал о его намерении поселить у себя чужую русскую семью. «Кто они по профессии?» – спросил отец, нарезая индейку. Чарльз отхлебнул вино и небрежно ответил, что писатели, богема. «Богема?» – переспросил отец и посмотрел на мать. Она, женщина не такая сдержанная, услышав: «Я с них не буду брать ни цента!», вскрикнула, и соусница, которую отец ждал с протянутой рукой, так и не поднялась со стола, и отцу самому пришлось пробираться к ней сквозь ряд стаканов и бутылок. Что касается брата, тот продолжал сидеть с очень прямой спиной, но по лицу было видно, что новость произвела на него ошеломляющее впечатление. Когда ужин закончился, а закончился он в молчании, брат отвел Чарльза в сторону.
– Вот уж не ожидал! – бормотал он и, пока мать ставила на стол кофейник, а отец открывал газету, все пожимал Чарльзу руку.
– Но это же так естественно помогать людям! – ответил Чарльз и вздохнул.
И это был один из лучших вечеров, который Чарльзу довелось провести в кругу семьи.
