Он рассмеялся, и за ним рассмеялись все. И Дженни тоже, хотя и не понимала ничего. Но дедушка Даниил был такой смешной, такой хороший, беззубый и смешной!
Им нужно было уезжать, но он хоть краем глаза хотел посмотреть Манхэттен.
Было душно. Листья платанов висели, как лопухи после жаркого лета. Дженни не поспевала. Саша тянула ее за руку, волнуясь за его сердце. А он все хвалил какие-то дентикулы и аркбутаны, и кричал им назад, несясь впереди:
– В России они все-таки не понимают, говорят: ихняя архитектура, то есть ваша, давит. Ты ему переводи, Сашка! Это важно, чтобы он понял, от какого быдла вы удрали! Вот привез меня к себе один клиент, показывает итальянскую балясину, которую он притащил оттуда. Построй мне, говорит, к ней дом и еще таких поставь! А она же балконная! Вот что давит – убожество, безграмотность! А то, что они высокие, совершенно не давит, вообще не чувствуется!
Она перевела. Николас улыбнулся. Улыбка у него была солнечная, как амфитеатр.
Так, гуляя, дошли до станции, отыскали автобус. Галочка, запихав ему в сумку какой-то пакет, подбежала, чтобы успеть расцеловать сестру, племянницу. По ошибке расцеловала и жениха. Смеясь, повторила шутку. Отец же всегда прощался быстро.
– Анекдот. Переведи ему. Чем отличается англичанин от еврея? Тем, что англичанин уходит не прощаясь, а еврей долго прощается и не уходит! Ну вот давай, доченька, не забывай старика отца!
Галочка закивала:
– Что ты, папочка! Как я могу тебя «забывать»?
– Американка, американка! – говорил он, входя в автобус и жестами в стекло показывая Галочке, чтобы шли, не ждали, пока тронутся.
Те послушались, помахали на прощанье, Галочка послала воздушный поцелуй:
– Бай, папочка!
– Бай-бай!
Три задних сиденья пустовали. Пусть Дженни смотрит свои «говорящие головы», раз ей интересно! Ах, как повезло, все вместе сели – как замечательно! И снова он читал Довлатова и смеялся на весь автобус так, что на него оглядывались. Потом спохватился, вытащил наушники:
– Что это она мне тут понасовала такое, я ж даже не посмотрел…
Выложив из сумки на колени сверток, цветной, блестящий, бесповоротно круглый, он поискал в кармане очки. Не нашел, отругал себя:
– Старый дурак, забыл в ресторане. Ничего, Галочка перешлет… Где-то же, наверное, эта штука открывается…
– Да разорви! Ведь бумага! – сказала Саша раздраженно.
– Нет, подожди!
Ища незаметный кусочек скотча, он водил и водил по свертку острожной рукой. Что-то нашел, бережно отлепил и, чтобы ничего не повредить, стал отворачивать – верхний блестящий лист, за ним розовый, голубой, потом еще салатного цвета. «Во дает, во наворотила!» Лицо завороженное, как у ребенка, открывающего новогодний подарок. Наконец открыл и вынул. Медную джезву.
Разъездной представитель компании IV Чарльз Брей долго добивался и наконец получил место, о котором мечтал, – заведующего отделом сбыта. Больше ему не надо было чуть свет мчаться в аэропорт. Он хотел проводить больше времени с женой, которая заканчивала докторскую диссертацию о положении женщин в странах Азии. Она была китаянкой, с упрямым независимым характером. Чарльз был одним из первых, кто оценил ее качества. Он, к сожалению, оказался не единственным, и, когда дела у нее пошли в гору, к независимости добавилось чрезмерное увлечение алкоголем, а также пьющими его молодыми людьми.
Компания, в которой он работал, располагалась в тихом пригороде, между дорогих спальных районов, где жило большинство его коллег. Природа была наикрасивейшая; его офис – большая квадратная комната на втором этаже – выходил окнами на теплую южную сторону. Большая клумба цвела ярко-красными розами. Раньше у него не было времени насладиться видом, и теперь он с какой-то торжествующей жадностью, тем более сильной, что его жена была совершенно равнодушна к природе, наверстывал упущенное. Он радовался солнцу в широких окнах, радовался тому, что после эпидемии, охватившей два года назад страну, и в частности вот эту клумбу, появились пчелы и мирно перелетали с цветка на цветок. Дни он проводил, составляя таблицы цифр в ожидании, когда его позовут на общее собрание. Два раза в день – в полдень и в четыре часа – входила секретарша. Звали ее Маргарет, но все в компании давно называли ее Пэг. У Пэг был умственно неполноценный сын, который большую часть времени проводил в клинике. Была она некрасивой женщиной с длинным, как у ящерицы, подбородком и чрезмерно большими, постоянно испуганными глазами. Впрочем, толком разглядеть ее у него никогда не получалось. Войдя и поставив на стол чай, она тут же быстро удалялась, оставляя после себя в комнате запах пудры. Такой же пудрой пользовалась и его мать. Он даже помнил название бренда – «Доктор Хауши».
