— Мама, я решила осенью ехать учиться, — так я отвела разговор о Пальке, потому что боялась выдать себя.
— И Соколов тоже решил учиться? — спросила догадливая мама.
— При чем тут Соколов, когда Ленин прямо потребовал от комсомольцев: учиться, учиться и учиться! — запальчиво сказала я.
— Это очень умно с его стороны, — одобрила мама.
На следующий день Палька не появлялся.
Когда мы с Витей шли на бюро губкомола, я думала только о том, придет ли туда Палька. Он уже был там — держал в руках газету и посмеивался, читая нашу перепалку с Львом Гершановичем.
Георгий Макаров начал обсуждение весьма сурово: работники редакции совершили недопустимую ошибку, показали свою политическую незрелость и так далее. Палька сказал: «Несерьезно, конечно!» — но слова не попросил. Бранили нас все члены бюро по очереди, потом Витя Клишко признался, что его «занесло», они привыкли пикироваться с Гершановичем по-приятельски, но не надо было выносить пикировку на страницы газеты. В заключение Макаров сказал, что Витю следовало бы снять, но снимать жалко, потому что он газету любит и неплохо делает, а вот подкрепить его более зрелым помощником, способным удержать от «заносов», следовало бы…
Я выслушала это заключение, еще не осознавая, что оно перечеркивает мою только что начавшуюся журналистскую судьбу.
Потом обсуждались другие вопросы. Витя оставался потому, что был членом бюро, а я потому, что Соколов был тут и поглядывал на меня с непривычной для него ласковостью. Но именно Соколов как никто умел выкидывать неожиданные коленца.
Речь зашла о том, что в Олонецком уезде в связи с уходом многих активистов в Красную Армию ослабела комсомольская работа и надо бы кого-нибудь туда командировать. Стали думать кого, но не находили, все энергичные петрозаводские активисты были «при деле».
— Почему же некого? — вдруг вмешался Палька. — Сегодня говорили, что не мешало бы редакцию подкрепить более зрелым работником. Так вот давайте это и сделаем, а Веру пошлем в Олонец для укрепления работы. Она боевая, справится.
— Ты же знаешь, что я еду учиться! — крикнула я.
— Осень еще далеко, — сухо возразил он, — наладишь комсомольскую работу в Олонце и поедешь.
Кандидатура была найдена — и все за нее ухватились.
Когда после бюро я направилась к выходу, Палька загородил рукою дверь и сказал с многозначительной улыбкой:
— Не злись. Я тоже скоро приеду в Олонец… погляжу, как ты там заворачиваешь.
Должно быть, я слишком уж сразу перестала злиться, потому что он добавил:
— У меня ведь там невеста.
— И все-то ты лжешь, — сказала я и решительно отвела его руку от дверного косяка.
При чем тут Олонец! Это был путь в самостоятельность, путь во взрослость, с самого начала мой, собственный, с той минуты, когда я получила в губкомоле командировочное удостоверение и проездные ордера и пошла на вокзал с легким чемоданчиком, и даже мама не провожала меня, потому что в этот дневной час у нее были занятия в музыкальной школе, а Витя Клишко подписывал номер, и вообще, какие могут быть провожанья, когда человек едет в командировку, в обыкновенную длительную командировку для укрепления работы в незнакомом уезде, где больше некому ее укреплять, вот и послали надежного боевого товарища, а надежный боевой взял чемоданчик и запросто едет…
Так я взбадривала себя насмешкой, а на самом деле сердце щемило: и путь неведомый, сперва поездом, потом на лошадях пятьдесят километров, и совсем незнакомый уезд, население — карелы, в деревнях, наверно, многие и по-русски не понимают, как я буду укреплять там работу? И вообще — сумею ли я укрепить ее? Это легко записать в протоколе: «Для укрепления работы в Олонецком уезде командировать…»
Стоя на площадке вагона, продуваемой холодным мартовским ветром, я смотрела, как отлетают назад петрозаводские окраинные дома. Вот и нагорные улицы — где-то тут живет Палька… Мост через Лососинку — у-у-ух, какая она холодная, скачет среди обледенелых камней, отрывая куски льда от закраин, а на солнечной стороне крутого берега снег уже тонкий, пористый, кое-где и земля проступает… Если соскочить на Голиковке, пробежать вдоль Лососинки, через мост у завода — я дома…
Голиковка — разъезд, поезд стоит одну минуту.
— Вот так неожиданность!
Палька Соколов вспрыгивает на ступеньку и снизу, откинувшись, весело глядит на меня. Говорю, всеми силами скрывая радость:
— Все-таки хоть один губкомолец нашелся проводить.
Он висит на нижней ступеньке, откинувшись и покачиваясь.
— Был здесь по соседству. Я не знал, что ты сегодня едешь.
— Значит, случайность.
— Жизнь полна случайностей. Счастливых и несчастливых.
Поезд медленно трогается. Палька все еще висит, откинувшись, только рука, ухватившаяся за поручень, напряглась.
— Палька, соскакивай! Оборвешься!
— А может, я хочу ехать с тобой до Олонца?
Поезд набирает ходу.
— Будем считать, что один губкомолец проводил одного командированного товарища! — кричит Палька сквозь переборы колес.
Господи, какой он сейчас быстроглазый, озорной, красивый, любимый до сердцебиения…
— Палька, сорвешься, — шепчу я.
