Семье была назначена пенсия от Синода, но этого, конечно, не хватало. Старшие дети пошли работать, а младшие учились в гимназии, но не успели закончить ее из-за все перевернувшей с ног на голову революции.
Про смену власти сестры, кажется, мало успели понять, а просто старались выжить. В Гражданскую их мать Мария умерла от тифа. Младшие остались на попечении старших. В общем, в советскую действительность сестры вошли с навыком скорой машинописи и клеймом поповских дочек.
Когда Анна пытала бабок расспросами «про прошлую жизнь», то в ответ получала только, что «при царе была Ходынка» и что революцию они запомнили по обезумевшим толпам на Невском, страшному голоду и упорным слухам о том, что «Ленин — немецкий шпион». В общем, революция была той же Ходынкой, только уже во вселенском почти масштабе и без золотого солнечного луча на фамильной иконе.
Из всех четверых отчетливо и безусловно замужем была только Таисия. Кроме портрета на стене остались еще несколько фотографий того же красивого мужчины с двумя голоногими загорелыми девочками. В правом нижнем углу наискосок шла неровная блеклая надпись: «Евпатория».
Про остальных бабок полной ясности Анна так ни от кого и не добилась.
Со своим будущим мужем Таисия познакомилась в середине двадцатых, на сталелитейном заводе, где она работала секретарем-машинисткой, а он инженером. С одной стороны, мезальянсом этот брак считать было нельзя: она была дочкой служителя культа, а он был внуком служителя культа. Но отец Таисии был протодиаконом, а дед ее мужа — раввином. Значит, некоторый мезальянс все-таки имелся. Правда, теперь, при новой власти, это было уже не так важно потому, что религию отменили.
Они были на удивление похожи статью: высокая русоволосая Таисия и высокий курчаво-русоволосый Иосиф. И у того, и у другой были слегка удлиненный овал лица, прямой тонкий нос и почти одинаково очерченный благородный рот. Их считали красивой парой.
Иосиф оказался не только прекрасным инженером, но и незаурядным шахматистом. Сохранилась его фотография с сеанса одновременной игры с Александром Алехиным и несколько фотографий с международного турнира в Лейпциге.
После смерти Таисии обнаружился целый пакет с пожелтевшими от времени открытками, написанными в двадцать седьмом — двадцать восьмом годах исключительно на немецком языке. Факт сей немало удивил Анну, ибо показывал, как, в сущности, наивны были ее дед и бабка. Ведь и одна такая открыточка могла подвести их уже в тридцатые подлые годы под статью о шпионаже в пользу другого государства, и получили бы они благополучно свои «десять лет без права переписки» или что там за это полагалось.
На открытках неизменно присутствовали красивые аккуратные виды немецких городов и короткие, похожие на шифровку, сообщения на обороте, начинавшиеся неизменным: «Mein lieber Freund Josef!». Далее следовали ответный шахматный ход и подпись: «Dein Freund Otto». На одной такой открытке с видом Лейпцига была пририсована стрелочка, указывающая куда-то в глубину за готически стройной площадью с готическим же собором справа. Надпись над стрелочкой гласила: «Das ist mein Haus!».
Неизвестно, удалось ли доиграть двум отменным шахматистам партию.
Но известно доподлинно, что переиграть двух отменных негодяев они не смогли. Те явились и прекратили всю их шахматную переписку в два хода.
В тридцать третьем, на очередном гребне войны с «темным прошлым», Таисию, как дочь священнослужителя, попросили с работы. Тогда Иосиф пошел в партком и положил на стол свой партийный билет. И мог ведь поплатиться вдвойне, за дерзость и заодно за «пятый пункт». Но обошлось. И в партию он опять вступил только во время Финской войны.
В самом начале блокады Иосиф успел отправить жену с детьми в Свердловск, в эвакуацию. Сам он из города не уехал. Его оставили при одном из оборонных заводов.
Голод в городе наступил очень быстро. Но осень и самое начало зимы Иосиф как-то держался. Немного помогали сестры Таисии, которые в эвакуацию не поехали, а остались в городе, полагая, очевидно, что скоро этот кошмар закончится и родная Красная армия во главе с товарищем Буденным и его конницей возьмет шашки наголо и спасет их.
Несколько раз Иосиф посылал в Свердловск, для дочек, черные плитки горького шоколада, который получал, как специалист, в добавку к пайку.
Но после Нового года стало совсем страшно. Таисии приходили от него сначала коричневатые, похожие на горчичники, открытки, потом серые и синие треугольнички. Некоторые строки в них были наглухо вымараны военной цензурой. Иосиф писал, как любит ее и девочек, вскользь рассказывал о блокадном быте («позавчера постирал остатками мыла носки и нижнее белье, но так до сих пор ничего не высохло»), писал о ее сестрах, с которыми, пока мог ходить, старался видеться. Однажды обмолвился, что «не хочется ничего, кроме горячей картошечки».
Он умер в феврале сорок второго. Санечке позвонил на работу единственный из большой коммунальной квартиры оставшийся в живых старик сосед.