Сестры уложили Иосифа на детские санки и двинулись по сугробам в сторону Серафимовского. Санки были короткие, и приходились только под спину, однако тело держалось прямо: оно успело промерзнуть до костей еще в квартире. Зарыли Иосифа неглубоко, потому что долбить мерзлый грунт не было сил ни у них, ни у единственного уцелевшего старого могильщика.
Под подушкой у Иосифа нашли несколько плиток горького черного шоколада. Всё, что он так и не успел отправить в Свердловск, дочерям. Весной его перезахоронили.
Таисия с девочками вернулась из эвакуации в сорок третьем. Она была страшно худая и, как всегда, скупая на слова. Увидев на вокзале сестер, Таисия очень удивилась: такими они выглядели гладкими, упитанными. Она не знала, что это голодный отек и по нему узнают жителей блокадного Ленинграда. А не уцелей сестры, некому было бы всеми правдами и неправдами оформить Таисии вызов в родной город. Потому что пускали туда из эвакуации далеко не всех. Было такое негласное постановление партии и правительства.
За всю свою почти девяностолетнюю жизнь Таисия четырнадцать лет была замужем и пятьдесят лет вдовой.
Жили сестры сначала порознь. Реже всего Анна появлялась в глубокой и темной коммуналке Елизаветы, на окраине Петроградской стороны, возле Малой Невки. Дверь Елизаветиной шестиметровой комнатки выходила на кухню. Наверное, здесь еще «при господах» обитала кухарка или горничная.
А теперь жила Елизавета, коренная ленинградка, перемогшая блокаду. Она-то блокаду пережила, а вот ее семнадцатилетняя дочь Нинуха не пережила. И это была их вторая, после Иосифа, могила на Серафимовском. Рядом с Нинухой сестры выгородили место и себе. Но оно еще долго не пригодилось.
Бывать у Елизаветы Анна не очень любила, зато любила бывать у Санечки, в огромном замысловато устроенном доме на улице Пушкарской. Имелось там два входа: парадный — и тогда подниматься приходилось на узком, как школьный пенал, и точно так же пахнувшем лифте, и со двора — тогда пешком на высокий шестой этаж по черной лестнице.
Если по черной, то попадаешь сразу на большую коммунальную кухню. Посередине этой кухни стояла огромная печка-плита, которую при Анне даже пару раз топили, но в основном использовали как общий стол, где в строгом порядке мостились керосинки и примусы. Но это было уже совсем не долго. Потом провели газ.
Синеглазая, всегда блондинисто-завитая Санечка тоже жила в маленькой комнате и тоже недалеко от кухни.
Что делать, если ей, одной, большей площади не полагалось. А с тех пор как Анна стала ее помнить, Санечка всегда была одна. Во всяком случае, никого сколь-нибудь внятного, кроме, разумеется, певца Магомаева, в ее жизни не наблюдалось. Хотя в те, младшие Аннины годы, далеко еще не старая, веселая и даже немного разбитная Санечка любила «ездить на юга». В Анниной памяти сохранилось звучное название не то города, не то мужчины — Аккерман.
Иногда в разговорах сестер возникали фантомы, люди, о которых говорить с Анной не полагалось. Перекинувшись между собой парой фраз о чем-то только им понятном, сестры меняли тему. И долгое время для Анны оставалось загадкой, кто это такой — «Санечкин Бен» и откуда такое необычное имя.
Потом, когда Анна выросла и ей, по мнению сестер, «уже можно было знать», оказалось, что Бен был из тех немецких коммунистов, которые в начале тридцатых бежали от гитлеровского режима в Советский Союз. И вот они прибежали и какое-то время даже еще пожили. А потом Сталин и Гитлер вроде как закорешились, и немецких товарищей, «камрадов» то есть, стали потихоньку сводить на нет.
Санечка познакомилась с Беном в Доме культуры имени Первой пятилетки на танцах, и была у них очень сильная любовь. Но потом Бена забрали прямо из ее комнаты на Пушкарской. Санечка ходила хлопотать за Бена. Но кем, в сущности, она ему была? И все же она ходила и ходила, пока ей не сказали, что лучше ей не соваться, целее будет. Тем более, сказали, вашего немецкого знакомого уже нет в живых. Тогда Санечка повернулась и пошла домой. И ямочки на щеках разгладились сами собой. И только после войны опять появились.
Много лет спустя Анна, перебирая оставшиеся от бабок вещи, обнаружила старую записную книжку, а в ней маленькую, даже меньше паспортной, фотографию красивого молодого человека с правильными нежными чертами лица, черными волосами и ласковыми темными глазами. Края у фотографии пообмялись, и сама она покрылась патиной, как это бывает от долгого держания в руках. На обороте была сделана надпись меленькими и аккуратными русскими буквами: «Саше от Беньямина». И чем-то мужчина на фотографии отдаленно походил на много позже так любимого Санечкой известного певца.
В Санечкиной комнате на Пушкарской часто собирались сестры и брат их Владимир, уже похоронивший свою жену. Приходили обычно и еще две «девочки»: маленькая колченогая и тугая на ухо Рыжая (имя испарилось) и Аннина тезка, красавица Анна, или Нюня, как еще в младенчестве окрестила ее Анна-младшая, и это детское имя осталось за Анной-старшей до самой смерти.