Аспирантуру свою она закончила, а работать в институте осталась. Еще летом ее, как одного из авторов толстого литературного журнала, включили в список участников конференции по вопросам современной прозы, ежегодно проходившей в Пицунде. Советская власть и на излете своем старалась литературную малопредсказуемую братию подкармливать и из виду не выпускать. А чем эта братия занималась на этих конференциях и симпозиумах, кажется, никого уже особенно не волновало: главное, что чиновник в Министерстве культуры или Союзе писателей поставил галочку против выполненного мероприятия.
Поездка намечалась на конец ноября, что ее очень даже устраивало: в эти дни хозяйка квартиры, сотрудница советского торгового представительства в одной из дружественных стран, приезжала на месяц в отпуск. Значит, обитать где-то на стороне придется меньше на десять дней. Хорошо.
В конце ноября кое-какие листья еще цеплялись за ветки, точно утопающие, но ветер бил их по рукам и сносил на землю, во влажное осеннее месиво. И она, выходя в темень после работы и пряча лицо от хищного косого дождя, все повторяла скороговоркой строчку из какого-то несуществующего стихотворения: «Дожить бы до двадцать второго, до двадцать второго числа!»
Ну да, а там и ночь пойдет на убыль, а потом Новый год и, глядишь, весна уже не за горами. Только все это — после двадцать второго декабря. А граждане из демисезонной одежки уже начали перепаковываться в зимнюю, но снег, самое светлое из всего, на что теперь можно было рассчитывать, все не выпадал.
Однако светлое случилось как бы само собой, когда самолет сначала приземлился в аэропорту города Сухуми, а потом пару часов «Икарус» вез ее по субтропическому раю, обжившему всю прибрежную полосу.
По дороге она не сводила глаз с моря, то и дело возникавшего в просветах между деревьями. На линию гор, любовно и тщательно повторяющую изгибы тела кого-то невидимого, но явно здесь присутствующего, смотреть уже не было сил. Это было слишком. Хватало и моря, которое длилось и длилось по левую ее руку и таило в своей бесконечности что-то томительное и прекрасное, как объятия, которые никак, никак не могут разрешиться, хотя внутри тебя уже все раскрыто и дыхание сделалось глубоким и спокойным, словно движение воды в толще этого моря.
И даже не верилось, что такая избыточность всего станет, пусть и ненадолго, повседневностью.
«Икарус» дальше городка Пицунда не ехал, и пришлось пересесть на что-то совсем уже местного значения, маленькое и пропахшее бензином. Но теперь все было совершенно не важно. В этой вытянутой лодочкой долине, зажатой между выпукло сверкающим на солнце морем и нежно-розовыми, как любовный укус, заснеженными вершинами гор, она испытала приступ совершенно неведомого ей наслаждения, когда пропитанное йодом и солью пространство проникло в нее через все поры тела и перемешалось с кровью, и кровь закипела шампанскими пузырьками так чудесно и небывало, что слезы сами выступили на глазах.
Высокий белый корпус, в котором она должна была жить, находился почти на самом берегу небольшого мыса, на отшибе от остальных белоснежных прибрежных строений. Впереди было только море и ничего, кроме моря. И взгляд мог свободно, точно брошенный в горизонтальный колодец камень, падать и падать, к ужасу и восхищению все никак не достигая дна.
И от этого нескончаемого полета голова немного шла кругом.
В холле, у стойки администратора, уже толпились участники конференции. Кто-то прилетел сегодня, ее рейсом, кто-то накануне. Приветствовали друг друга, знакомились с новенькими, регистрировались. Она взяла ключ от своей комнаты на седьмом этаже и пошла к лифту.
Окно Анниного номера на седьмом этаже пятнадцатиэтажного корпуса смотрело на море и горы одновременно. Она бросила сумку и сразу же вышла на балкон. Было тепло, как в московском конце августа. Справа, за полосой тростника, виднелась полоса пляжа и мол, уходящий далеко в море. Вдоль берега почти неподвижно стояла цепочка дельфинов. Их блестящие лаковые спины то исчезали, то появлялись в волнах. Но они именно стояли на одном месте и не уплывали. Точно ждали кого-то. И это было странно и загадочно. Так продолжалось потом все десять дней.
Над головой Анны, в слегка вылинявшем за лето небе, с размеренностью скорых поездов пролетали на юг караваны птиц. И это тоже продолжалось все десять дней. Как не посмотришь на море — там дельфины. Как не взглянешь в небо — там зависший, словно один и тот же, птичий клин. Так было здесь до Анны и будет после нее. Всегда. По одну сторону высятся горы. По другую — пластается и томится море. И ничто не в силах изменить этот порядок вещей, зовущийся вечностью, где можно все, потому что завтрашнего дня — не существует.
Прежде чем спуститься в столовую, на ужин, она часа два сидела на балконе в плетеном пластмассовом кресле, запрокинув голову и следя лицом за движением солнца. И каждый раз, открывая глаза, она удивлялась и радовалась, что все кругом еще есть и никуда не девается и что чрезмерность эта здесь в порядке вещей.