В столовую к завтраку они спустились позже остальных. Критикессы уже не было, и Стас сел на ее место. Принесли еду, но есть не хотелось, внутри Анны тихо нарастала дрожь. Она стала пить несладкий горячий чай. Стас молча намазывал масло на хлеб. Из-за соседнего стола, допивая свой кофе, наблюдала за ними Валентина с кафедры братских литератур. Стас положил нож и хлеб на тарелку, взял Анну за руку и вывел на улицу.
Они сели в автобус и поехали в Пицунду. Изнуряюще пахло морем, солнцем и влажной хвоей. В небе шли один за другим косяки птиц.
Народу было совсем мало, а пляжи и вовсе пустовали. В голове у Анны звенело и кружилось.
Они шли, взявшись за руки, и молчали. Метрах в пятидесяти от моря, под открытым небом, среди сосен было кафе с широкими пеньками вместо столов и стульев. В просветах между излучающими теплый свет стволами сверкало море.
Они долго сидели, пили крепкий кофе и курили «Стюардессу», из бело-голубой, слегка помятой пачки Стаса.
Они никуда не спешили. Они просто ждали, что будет дальше. И всё.
Потом они шли по берегу и видели дельфинов, которые опять высматривали кого-то. Только никого, кроме них двоих да нескольких кораблей далеко на горизонте, кругом не наблюдалось.
Идти по песку было тяжело, они устали и, подстелив куртки, легли. Песок был теплым, потому что солнце и в последних числах ноября грело сильно, а ветра почти не было, и такую погоду обещали до конца их пребывания здесь. Они лежали, закрыв глаза, и наблюдали сквозь веки солнечные огненные сполохи, не снаружи, а внутри них.
Потом они долго шли в золотой тени реликтовых сосен, и кожа их постепенно пропитывалась запахом хвои, моря и солнца. Они останавливались и медленно целовали друг друга в губы, в глаза, и, расстегнув ворота рубашек, в шею. И не могли надышаться друг другом.
Они чувствовали, как губы их слипаются, точно пропитаны тягучей сосновой смолой, и разлепить их можно было, только причинив друг другу боль.
Они вернулись далеко за полдень, совершенно обессиленные. Поднялись на седьмой этаж, и Анна не выпустила его руки из своей, пока они не зашли к ней в комнату. Они молча разделись. Они все делали сегодня молча. И потом Анна обняла его, окружила собой, как если бы она была воздухом или светом, и впустила его в себя, как если бы воздухом или светом был он. Она лежала, закрыв глаза, как там, на берегу, и чувствовала в себе спокойное движение морского прибоя, и чувство это было таким исчерпывающим и невозможным, что она заплакала, когда Стас, тихо и коротко ахнув, уронил голову ей на грудь.
Потом они лежали и без конца за что-то благодарили друг друга, потом опять переплетались руками, ногами, пока в конце концов, не забывались в той же позе, в какой одновременно сражала их усталость.
Очередной раз они очнулись на закате. Анна осторожно коснулась губами нескольких глубоких рубцов на предплечье Стаса:
— Откуда это?
Он прижал ее к себе. Долго целовал в шею. Потом откинулся и вздохнул:
— Давняя история.
И он снова обнимал ее, и снова давал и давал ей то, что она от него ждала и чего не приняла бы ни от какого другого мужчины.
Закат совсем погас, и со скоростью проявляемой фотографии на небе начали выступать звезды. Потом опять пошел сухой и острый метеоритный дождь, они осязали это кожей, которая горела от объятий. Головы у обоих слегка кружились: они сутки почти ничего не ели и сейчас только по очереди пили из бутылки минеральную воду, купленную днем в Пицунде.
И опять им казалось, что этой исчерпывающей близости все равно мало. И опять они пытались наверстать упущенное и насытиться впрок. Эта жажда заставляла их снова и снова приникать друг к другу, чтобы потом со стоном размыкать объятья и невидящими глазами смотреть на небесную мистерию за окном.
Ближе к утру Анна попыталась заснуть, но не могла. Она еще не умела спать не одна.
Она долго ворочалась и вздыхала, пока наконец он не пожалел ее и не ушел спать в свою комнату.
Завтрак она проспала, а когда встала, обнаружила у себя под дверью записку: «Не хотел тебя будить. Я наверху, в конференц-зале. Твой Стас». Это «твой» несколько раз срезонировало в ее груди, отозвалось низкой виолончельной вибрацией по всему телу. «Мой, мой…» Она снова легла, завернулась в простыню, помятости которой еще повторяли их очертания, и стала прислушиваться к происходящему внутри себя. Внутри дрожала, не оседая, та же серебристая взвесь, которой бывает пропитан утренний воздух на морском побережье.
Анна встала, приняла душ, оделась. Во время движенья внутренняя дрожь не так ощущалась, и было как будто спокойнее. Анна допила воду из бутылки. Оставалось на самом донышке. Завтрак все равно пропустила. Потом ей показалось, что одежда сидит на ней иначе. Точно своими объятьями Стас придал ее телу другую форму. Голова у нее закружилась сильнее. Она вышла на балкон. И здесь тоже все было теперь другим, более своим, что ли. Она подчинилась общему порядку вещей, она окончательно стала частью этого мира.