Она так испугалась слова «уйду», что схватила его руку и стала целовать ее со словами: «Только не уходи, только не уходи, бога ради!»
Пока Анна извинялась и говорила, что никогда ничего подобного с ней не было, он осторожно раздевал ее и укладывал на постель.
Она опять плакала и просила его не уходить, а он смачивал водой из-под крана руки и остужал ее горящее лицо.
И потом, когда они опять оказались вместе на узкой односпальной кровати, она еще раз подумала о том, как тела их подходят друг другу. Точно тела эти были вылеплены когда-то из одного куска глины или скроены по одному лекалу.
А скоро она перестала о чем-либо думать, потому что почувствовала, как тело ее стало одним сплошным сердцем, в котором пульсировала кровь Стаса.
Потом Анна снова вспоминала рассказ поэтессы, и снова страданье искажало ее лицо, и она закрывала его руками, а Стас отводил и отводил ее руки, и целовал ее лицо до тех пор, пока оно не становилось спокойным, почти безмятежным.
…В ту ночь Анна заснула рядом с ним, на боку, упершись лбом в стену, а Стас обнимал ее, своим телом полностью повторяя изгибы ее тела и рукой обнимая ее и прижимая к себе.
Утром они проснулись одновременно. Анна наскоро оделась и ушла. Они договорились встретиться за завтраком. Вместе им оставалось быть три дня.
Анне казалось, что внутри нее включился счетчик. Что будет потом, Анна не знала, и, знает ли Стас, она тоже не знала. Потом она вспомнила, что приезжает хозяйка квартиры и почти месяц ей придется скитаться по друзьям. Ну, хорошо, даже не по друзьям, а только у Ленки, благо та сейчас держит паузу между предыдущим мужем и назревающим следующим, и в двухкомнатной квартире только она с маленькой Аринкой.
Но то, о чем раньше Анна говорила «всего месяц!», превратилось теперь в «целый месяц?!». Временное бездомье, которое еще неделю назад можно было рассматривать как маленькое приключение, вдруг обернулось настоящим кошмаром: где она будет встречаться со Стасом и что теперь делать? У нее перехватило дыханье от одной только мысли, что она может не видеть его час, два, а тем паче день-другой.
Анна вдруг почувствовала себя оставленной собакой, точнее, весь ужас, который должно испытывать существо, генетически обреченное на одну-единственную пожизненную любовь.
Анна вспомнила, как месяца три назад она вместе с приятельницей Сонькой, отбывающей на Землю обетованную, пристраивала «в хорошие руки» ее собаку, умную и преданную пятилетнюю овчарку Кору.
В тот летний вечер они втроем шли, как на заклание, к Сонькиным знакомым. То есть, как на заклание, шли они с Сонькой, а Кора деликатно и ровно ступала рядом со своей хозяйкой, иногда только поднимая голову и заглядывая ей в глаза, словно спрашивая: «Я все хорошо делаю?»
Всю дорогу, пока они сначала ехали на трамвае, а потом шли пешком через парк («Вот хорошо-то, Корочке будет где гулять», — уговаривала себя Сонька), Анна слушала прерываемые всхлипами рассказы о том, какая это необыкновенная собака, как она Соньку чувствует и начинает вилять хвостом, когда та просто улыбается, даже одними глазами. Может, и правда у новых людей Коре будет лучше, чем в сумасшедшем и безалаберном Сонькином семействе с сыном первоклассником, тайком таскавшим безответную преданную Кору за уши, вечно занятым мужем-физиком и замотанной и экономящей на полноценных прогулках с Корой Сонькой.
Но ничего другого почти с самого своего рождения Кора не знала, а знала только одно: за Соньку и ее семейство она отдаст, если понадобится, жизнь.
И вот они пришли. И милая пожилая пара («очень, ну очень славные люди, мамины друзья, почти родственники») встретила их действительно как родных. Их усадили пить чай, и Сонька, опять хлюпая носом, стала выкладывать из большой спортивной сумки Корины ошейники, поводки, миски и дипломы. А Кора, которая только сейчас начала испытывать неопределенное беспокойство, сидела в коридоре на своей старой, специально принесенной подстилке («чтобы ей спокойней было»), потому что Сонька скомандовала «место!», и смотрела на них сквозь щель неплотно прикрытой двери.
Когда настало время уходить, первой с Корой наклонилась попрощаться Анна, потому что сознавала себя виноватой, сопричастной этому предательству, но Кора вывертывала большую умную голову из ее рук и все норовила посмотреть Соньке в глаза, ища в них приказа, что делать. Потом на корточки перед Корой присела Сонька, что-то говоря с просительно-извинительными интонациями, а Кора, поскуливая и переминаясь передними лапами, слизывала с Сонькиного лица слезы.
И Анна тихо сказала: «Пошли отсюда, а то я тебя стукну». Сонька поднялась, и Кора тоже. Но по команде опять села и только смотрела и смотрела на Соньку, пока та пятилась спиной к двери.
Дома их встретили зареванный сын-первоклассник и вечно занятой муж. Но что были все эти слезы по сравнению с адом неведения, смятения и хаоса, в которые была погружена сейчас душа оставленного ими существа…