Целую неделю Анна провела дома. Был куплен обратный билет. И каждый день они созванивались и подолгу разговаривали, точно не виделись целую вечность. И разлука эта настолько обострила чувства Анны, что ночью накануне отъезда, лежа в постели она почти со скрежетом зубовным думала, что вот завтра вернется и станет любить Стаса так, как никогда еще до этого не любила, и что наверное, это будет еще сильнее и невозможнее, чем тогда, на море.
В восемь часов раздался телефонный звонок. Родители уже встали, и мать взяла трубку. И тут же Анна услышала стук в дверь: «Это тебя. Кто же так рано?»
Анна встала, прошла в коридор, где на столике под зеркалом стоял телефон, и взяла трубку. Звонил Александр Иванович. Он тихо поздоровался и совсем тихо спросил, выезжает ли сегодня Анна. Пустым, остывающим в груди голосом она ответила, что да, выезжает вечером, и спросила:
— Что случилось?
— Деточка, надо, чтобы ты была здесь. — Анне показалось, что Александр Иванович задыхается.
— Что случилось, говорите сейчас, говорите. — Она механически повторяла одно и то же, чувствуя, как руки и ноги ее немеют. — Прошу вас, скажите, мне надо. Прошу вас.
— Деточка, Стаса больше нет.
Она уже все поняла, но в голове у нее звонили колокола, и она опять спросила:
— Как нет? Как?
— Он умер в шесть утра. Приезжай.
Она повесила трубку и осталась стоять на месте. Потом подняла ничего не выражающие глаза на зеркало и сказала, обращаясь к своему отражению, громко и отчетливо:
— Стас умер.
Еще оставалась слабая надежда на то, что это происходит не с ней, однако все уже существовало словно отдельно от нее: предметы, люди и звуки. И в этом наружном мире, отодвинутом в далекую сужающуюся перспективу, она могла продолжать говорить и действовать как бы отдельно от себя. Потому что внутри у нее разверзлась звенящая, полная ослепительного, выжигающего зияния пустота.
Потом Анна услышала, как в комнате заголосила ее мать. Она открыла дверь и глухо сказала:
— Не кричи, ребенка испугаешь.
Мать послушно замолчала.
Анна все продолжала стоять у телефона. Никаких чувств у нее не было. А что может чувствовать человек, через которого насквозь прошел разряд молнии?
Она набрала Ленкин номер. Та спросонья ничего не поняла.
Леночка, Стас умер, Стас умер, — говорила она Ленке, на самом деле уговаривая себя. Потом она звонила поэтессе. Потом Кириллу. Потом Сашке в Иерусалим. Теперь знали все. И теперь, наверное, это стало правдой. Когда звонить уже было некому, она прошла в свою комнату, закрыла за собой дверь и принялась смотреть в окно. Она знала, что никогда не переживет этой минуты, что эта смерть будет теперь в ней всегда, что конец света наступил для нее здесь и сейчас, потому что этим светом был Стас, и вот его не стало.
Она смотрела в окно и видела, как весь окружающий мир, словно подчиняясь неведомой центробежной силе, стремительно отдаляется от нее. Анну качнуло, она закрыла глаза и вдруг вспомнила, что было минувшей ночью, точнее, в той зыбкой, самой неверной и уязвимой ее предутренней части.
Она вспомнила, как проснулась оттого, что Павлик шевельнулся в кроватке и нежным своим голоском вполне отчетливо произнес только одно слово: папа.
Анна повернула голову и посмотрела на ребенка. Тот не спал. Его синие, как у Стаса, глаза были открыты. Анна взяла сына на руки и стала тихо укачивать. В этот момент ей показалось, что кто-то заглянул в окно. «Господи, померещится ведь такое, четвертый же этаж…» И она подумала, что надо нормально выспаться, чтобы в глазах не рябило. А потом оба, и сын, и она, заснули.
И теперь, стоя возле окна с закрытыми глазами, Анна думала, что, вот, живем и всё ждем каких-то знаков свыше, а когда они даются, не замечаем их.
Потом она стала думать: как же так, вчера в это время, и вчера пять и даже десять часов спустя, когда они говорили по телефону, и даже тогда, когда она лежала и мечтала, как Стас будет любить ее, когда она представляла себе все это, он еще был. А что же случилось теперь?
Она точно знала, что существуют пространство и время, где Стас есть и сейчас, просто из своих теперешних пространства и времени она попасть в те уже не могла. И разрыв между ней и Стасом увеличивался так же стремительно, как между ними и тем тонущим человеком на пляже, когда ясно стало, что он не всплывет.
И по-настоящему страшным оказалось в этой истории только то, что не было силы, которая могла бы помочь преодолеть этот разрыв.
Проснулся сын. Анна отвернулась от окна, подошла, взяла его на руки, несколько секунд подержала и опустила назад, в кроватку. Потом позвала мать и попросила приготовить Павлику еду из детского питания. Кормить сама она больше не могла, ей казалось, что молоко прогоркло в ее груди.
…Сына с собой в Москву она не взяла. Ей надо было пройти этот путь в одиночестве, сосредоточенно, не отвлекаясь, не расплескав ни капли из того последнего, что еще должно было произойти между ней и Стасом.