Сердце выстукивало «мас–тер, мас–тер, мас–тер». Когда он слышал об очередном фильме или театральной постановке по роману Булгакова, испытывал ревность. Испытывал злорадное облегчение, когда узнавал, что очередной фильм так и не был начат, либо так и не увидел зрителя. Это началось еще с отца… Он всегда рисовал свои раскадровки–комиксы. Роман помнил, как увидел впервые нарезанный квадратиками полет нагой свободной женщины над опостылевшим городом. Поэтапную материализацию из воздуха дьявольского иностранца на Патриарших. Сцену Прокуратора и Иешуа. Лицо Иешуа было намечено лишь кефи и бородой с усами — отец говорил, что Его лик рисовать не имеет права. В архиве отца нашлось и несколько заявок, которые он писал и переписывал, меняя формулировки от «борьбы с культом личности» в шестядисятых до «борьбы с тоталитаризмом» в перестроечных восьмидесятых.
Собственную театральную постановку романа Роман бросил. Бросил свое почти готовое детище, как только открылась московская вакансия. Тая умоляла его довести спектакль до премьеры. О, она была идеальной Маргаритой! Он во многом перед ней виноват, но более всего в том, что лишил ее этой роли.
Он позвонил Орлову.
— Степа, давай срочно ко мне.
Степан знал, что шеф не станет вызывать его в выходной по пустякам, и явился через полчаса, благо Рублевское шоссе в воскресный день было пустым.
Лазарский прочитал ему вслух полученную от секретаря рецензию.
— Что ты об этом знаешь? Мы можем приобрести этот фильм?
— О фильме знаю. Но он в прокате на птичьих правах.
— Как, он уже в прокате? Тут говорится о частных закрытых показах.
— Уже в прокате. Но права никому не принадлежат. Прокатчики действуют на свой страх и риск. Если какая–нибудь киностудия докажет, что это ее продукция, заплатят неустойку. Пока никто не заявил о своих авторских правах. Ни режиссер, ни автор сценария. Актеры все умерли. Музыка, вы читали, классическая.
— Привези мне копию этого фильма. Хоть посмотреть.