Прошёл месяц. Граждане протопали к трибунам по привычному ноябрьско–майскому маршруту, проветривая вынутые из летнего нафталина шубы, съели запасённое на ноябрьские и принялись запасаться на новогодние.
Лазарский, в качестве прощального подарка, добился для Таи установки домашнего телефона.
У Мишки выросла, наконец, полноценная щетина, и мама с папой преподнесли ему бритвенный прибор.
Дедамоня тайком сунул Мишке синюю пятёрку «хануке–гелд», и Мишка стал захаживать в парфюмерные и галантерейные отделы универсальных магазинов в поисках новогоднего подарка для Таи.
Китайские занятия матери переместились домой. Евгения Марковна отрабатывала устную речь. Два раза в неделю в комнате Бабаривы водворялась худосочная кореянка (полноценных китайцев в городе не нашлось) в детских валенках, подвергавшихся древней восточной церемонии обметания веничком в прихожей. Из комнаты доносились инопланетные интонации, и мамин выговор всё более походил на произношение Варвары Кимовны Пак, или как её там ещё. Бабарива теперь не могла оторваться от телевизора, в котором воцарился весёлый Горбачёв со своей красивой женой.
Кроме того, мама, папа и даже Дедамоня записались в школу автолюбителей. Это давало надежду на покупку машины — недостающего атрибута мужественности для Фридов старшего, среднего и младшего.
Жизнь Мишки отмерялась занятиями драматического кружка, в который трансформировалась агитбригада. Тая ставила немыслимые этюды. Ты — воздушный шарик, тебе надоело таскаться за пятилетним сопливым хозяином, вот он отпустил тебя, страшно, хочешь вернуться, но воздух, воздух бъёт под дых, летишь. Ты — молочный зуб. Шатаешься, выпадаешь. Вы, двое — застёжка–змейка. Вас застёгивают. Расстёгивают… Хорошо, теперь сценическая речь. Маяковского — шёпотом. А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб? Скрипка издёргалась, упрашивая, барабан ответил…Хорошо, хорошо.
Тихий нудный завуч, угодивший в силки обаяния молодой актрисы, вызвал её к себе и дал социальный заказ: поставить спектакль о вреде пьянства в духе последних решений и вообще. Пьесу для постановки искали долго, пока дядя Володя, Катин отец, не выдал дочери отпечатанные на машинке листки: «Борис Виан. Блюз для чёрного кота». Это был сюрреалистичный рассказ о том, как в Париже конца второй мировой войны всякий сброд во главе с неким Петером Нья и его добродетельной сестрицей всем миром спасает чёрного кота, провалившегося в канализационную яму. Счастливое спасение идут обмыть в бар неподалёку, и там кот до смерти упивается коньяком. Наконец, кота пренебрежительно хоронят в той же яме, откуда его только что на радость всем извлекли.
Беда заключалась лишь в том, что сие поучительное антиалкогольное повествование было насыщено понятиями, действующими лицами и фразами, неподходящими для школьного спектакля. Среди персонажей были шлюхи, сутенёры, проститутка с двумя американскими солдатами, и даже две обычные женщины из толпы, заботам которых был поручен пострадавший во время спасательных работ американец, подхватили его и «
Короче, советским школьникам это произведение было противопоказано. Решено было кастрировать «Кота». Мишка с Таей проделали эту процедуру за три вечера. Мишка после уроков приезжал на трамвае в Таиланд, и они, прерываясь на приступы смеха, до неузнаваемости уродовали новеллу Виана. Приступами смеха Мишка дорожил и нарочно длил их — Тая, заходясь хохотом, хватала его за руку или приваливалась лбом к его плечу.
Мишку умилял возвышенный быт Таиланда — диван с потрескавшимися кожаными валиками, отсутствие телевизора, многоэтажный буфет, фотографии Таиных родителей и строгого опрятного мужчины, оказавшегося писателем Михаилом Булгаковым. Умиляло его, как Тая топит толстую русскую печь — как ребёнка с ложечки кормит: «Скушай, моя милая, на здоровье, моя золотая». Умилял Таёза, гнездившийся в ушанке, брошенной Мишкой на диван.
Наконец, пьеса с циничной пометкой «по мотивам произведений Бориса Виана» была представлена на художественный совет директрисе и завучу.
