У двери висела маленькая табличка, гласившая, что дом находится под присмотром частной охранной службы. Крейг бывал здесь и раньше, на больших приемах. Он вспомнил, как беззаботно веселился тогда. Однажды он забрел в кабинет Томаса на втором этаже. Полки ломились от статуэток, памятных табличек, почетных значков, грамот – награды за фильмы.
Когда-то Крейга тоже награждали статуэтками, табличками, значками. Где это все сейчас?
Он позвонил. Томас сам открыл дверь. На нем были вельветовые брюки и тенниска с открытым воротом. Опрятный, грациозный, худощавый человек с приветливой улыбкой.
– Брюс, – едва выговорил Крейг, входя в переднюю, – похоже, вам придется вызвать мне доктора.
И рухнул на ближайший стул, не в силах пошевелиться.
Три дня спустя он все еще был жив. Лежал в светлой палате хорошей больницы, и Брюс Томас нашел ему старого доктора с негромким голосом, не слишком разговорчивого, но обладающего удивительно успокаивающим воздействием на пациентов. Главный хирург, жизнерадостный кругленький человечек, часто заглядывал к нему, будто бы поболтать о кино и театре, но Крейг видел, что тот наблюдает за ним в поисках симптомов, свидетельствующих о необходимости срочной операции. Когда Крейг спросил, каковы шансы на выздоровление после подобных операций, хирург не колеблясь ответил:
– Пятьдесят на пятьдесят.
Будь у Крейга родственники, с которыми доктор мог бы поговорить, возможно, первыми узнали бы они. Но пока больного навещали только Томас и Белинда.
Ему кололи обезболивающее, так что боли он не чувствовал, если не считать синяков на руках после пяти переливаний крови и внутривенных вливаний глюкозы и физиологического раствора. По какой-то неизвестной причине трубки то и дело забивало, а иглы выпадали. Вены становилось все труднее найти, и наконец на помощь призвали главного специалиста, прелестную скандинавскую девушку. Она немедленно выгнала из комнаты всех, даже сиделку, стойкую пожилую даму, бывшего капитана медицинской службы, ветерана корейской войны.
– Терпеть не могу посторонних, – объяснила она Крейгу. Талант, как он давно заметил, хоть в больнице, хоть в ином месте должен иметь определенные привилегии. Скандинавка, покачивая аккуратно причесанной белокурой головкой, долго трогала и ощупывала его руку, прежде чем одним ловким движением безболезненно ввела иглу в вену и отрегулировала поток раствора.
Больше он ее не видел. И жалел об этом. Она напомнила ему юную мать-датчанку у бассейна в Антибе.
«Пятьдесят на пятьдесят, – поразился он, – и при этом какие только мысли в голову не лезут!»
Хуже всего были приступы головной боли после каждого переливания. Но ему сказали, что это нормально. Наверное, те, кто работает в больнице, действительно считают боль вполне обычной вещью.
Томас вел себя безупречно. Он приходил дважды в день, не навязываясь при этом со своим сочувствием.
– Есть все шансы, – объявил он на третий день, – что вы покинете эти стены менее чем через две недели, и тогда мы возьмемся за работу.
Он не тратил времени зря. Получил согласие кинокомпании «Юнайтед артистс» и пытался договориться о бюджете в полтора миллиона долларов. Он уже успел найти прекрасный старый дом на Сэндс-Пойнт для натурных съемок. Брюс принял как должное желание Крейга стать вторым продюсером. Если он и знал о прогнозе хирурга, то не подавал виду.
Он сидел в палате Крейга и на третий день, когда дверь распахнулась и в комнату ворвался Мерфи.
– Какого дьявола тут происходит? – громко осведомился он.
– А какого дьявола ты тут делаешь? – в свою очередь, спросил Крейг. – Я думал, ты в Риме.
– Как видишь, нет. Привет, Брюс. Вы уже ругаетесь, парни?
– Естественно, – улыбнулся Томас. – Искусство вечно, язвы быстротечны.
Крейг чувствовал себя слишком измученным, чтобы справиться, откуда Мерфи узнал, что он в больнице. Но он был рад старому другу. Мерфи все уладит. А сам он может уплыть в полные дурмана и не такие уж неприятные сны, в которых день перетекает в ночь и наоборот, а боль и наслаждение становятся безликими абстракциями. Теперь он в надежных руках и может сосредоточиться исключительно на усмирении мятежа своей крови.
– Меня пустили только на пять минут, – объяснил Мерфи. – Хотел проверить, жив ли ты. Если пожелаешь, вызову своего доктора из Голливуда. Говорят, он лучший в стране.
Все, с чем имел дело Мерфи, – лучшее в стране.
– Не стоит, Мерф, – отказался Крейг. – Здесь доктора не хуже.
– В таком случае поправляйся и ни о чем не думай. К тому времени, как тебя отсюда выкинут, у меня уже будет готов на подпись такой контракт от «Юнайтед артистс», что кое-кто взвоет от тоски. Пойдем, Брюс. Нам нужно обсудить вещи, не предназначенные для ушей больного.
Мерфи грубовато похлопал Крейга по плечу.
– Не смей так пугать старых друзей, – почти нежно пробормотал он. – Соня шлет свою любовь. Ухожу, сестра, ухожу.
Экс-капитан медицинской службы многозначительно посматривала на часы и мрачно хмурилась.
Мужчины поспешили удалиться. Сиделка поправила подушку.
– Бизнес, – вздохнула она, – убивает людей быстрее пули.
