«Говорили, что в Правление Царя Аменхотепа Второго, когда они начали копать, туда назначили троих. Относительно того, какую службу несли в те времена эти колесничие, я знаю не больше, чем о том, зачем там нужен был я. Вскоре я и двое других колесничих стали испытывать такую скуку, что занялись перевозкой руды на нагруженных горным кварцем телегах от рудника до каменных столов, на которых ее промывали. Затем на меня напала такая тоска, что я попробовал усовершенствовать способы разбивки крупных кварцевых камней. Как я уже говорил, кожаная веревка постоянно рвалась, и я трудился, навязывая на ней узлы, пока не изобрел один, который держал лучше других, не перерезая ее, подобно ножу. Потекли тяжелые годы. То был самый долгий срок в моей жизни, когда я не научился ничему, кроме того, что открыл тайну скуки, когда ты постигаешь, что рядом с тобой нет никаких Богов — ни добрых, ни злых.
Но и даже тогда, когда я предавался унынию, куски руды падали на камень, и наша золотая река высвобождалась из-под земли — камешек за камешком. То была лихорадка. — Мененхетет вздохнул. — Все равно, — сказал он нам, — поиск поддерживал в сердце какой-то живой огонь, хоть это золото никогда нам и не принадлежало. И все же то было жестокое испытание. Никакая пытка не может быть хуже той, когда за годы человек не узнает почти ничего нового после нескольких лет, в которые научился многому».
«И ты ничему не научился?» — спросил Птахнемхотеп. Мой прадед молчал.
Теперь я увидел, сколь проницателен наш Фараон. Он сказал: «Возможно ли это? У меня такое чувство, будто ты оставляешь свое знание при себе».
«К рассказанному Тебе, — ответил мой прадед, — я мог бы добавить немногое».
«И все же Я склонен полагать, что из этого немногого можно вынести для себя не меньше, чем из всего, что ты рассказал нам этой ночью».
В голосе моего прадеда прозвучало восхищение. Я не мог припомнить, чтобы уже замечал в его голосе этот оттенок. «Ты слышишь то, что я сохранял под своими мыслями, — сказал он, глядя в глаза Фараону. — Да, Ты проследил их путь до этого места. Я не собирался рассказывать, но Ты проникаешь в мои мысли столь властно, что это Твое желание равносильно приказу. Должен признаться также, что там действительно было кое-что, научившее меня многому. Дело в том, что в этих золотых копях я нашел заключенного, передавшего мне секрет более ценный, чем любой другой из тех, которыми я владею. — Здесь он замолчал, как будто уже сказал слишком много, и, не желая продолжать, должен поэтому сделать это быстро. — Этот заключенный был всего-навсего бедным евреем, сосланным туда за преступление, совершенное его единоверцами. И все же он заинтересовал меня в тот же момент, как я его увидел, поскольку он был похож на того хетта, что вступил в единоборство с Усермаатра в Битве при Кадеше. Как и у того воина, у него были разные глаза. Казалось, что один из них глядит во вчерашний день, а другой может узреть завтрашний. Имя его было Нефеш-Бешер, что на языке его народа означало Дух Плоти. Поэтому я стал называть его добрым египетским именем Ухуас. В конце концов, он родился в нашей Восточной пустыне, неподалеку от Тумилата, и поэтому истинное значение его имени могло соответствовать нашему Духу Плоти точно так же, как и еврейскому. Должен сказать, что он частенько слышал это, поскольку я уделял ему так много внимания, словно он действительно был тем хеттом. Похожие люди похожи. Их создают соответственно одному и тому же соглашению Богов. — Мененхетет снова кивнул. — Да, я многим обязан тому человеку.
