Когда я встретил его, он был очень болен, однако его жена, у которой было больше прав, чем у других женщин в том месте, называться миловидной, все еще достаточно ценила своего супруга, чтобы разделить его участь и бок о бок с ним пересечь пустыню. Как она за ним ухаживала! Обычно такого больного человека похоронили бы через несколько недель. Однако я заинтересовался им настолько, чтобы поддерживать в нем жизнь, и в результате немалого количества еды, которое я им посылал, Ухуас стал доверять мне. Он сказал, что вскоре умрет, но все же будет жить. Так он сказал. Сперва я подумал, что у него, должно быть, лихорадка, но он был так спокоен и так уверен в том, что говорил, что я стал слушать. Он получил этот секрет от еврейского чудотворца по имени Моисей, познакомившись с ним в городе Питом [49], который евреи строили для Усермаатра, с тех пор как Он стал Фараоном. Моисей был послан в Восточную пустыню в качестве предводителя этих людей. Слушая его, я подумал, не тот ли это высокий еврей из Фив, которого тоже звали Моисей. Если он был тем самым человеком, то обычно ездил среди сотен вельмож, следовавших за Усермаатра во время Его посещений Храма в Карнаке. Будучи евреем, этот Моисей должен был ожидать снаружи, но некоторые полагали, что, возможно, он сын одной из маленьких цариц из Дома Уединенных, жившей там, когда Фараоном был Сети Первый. Трудно судить. Я видел его нечасто. Итак, Ухуас рассказал мне, что в то же время года, когда Усермаатра пошел на Кадеш, Моисей, одетый египетским военачальником, прибыл в Питом и сказал евреям, что поведет их в земли на востоке, которые они смогут завоевать. Однажды ранним утром, продолжал Ухуас, он увел это племя в пустыню, и ни один из них не был пойман. Но его уловка оказалась простой. Ночью Моисей с несколькими самыми сильными евреями обошли город и убили спавших египетских охранников Питома. Преследование, таким образом, было невозможно.
Ухуас сказал мне, что он, однако, не бежал с остальными. В ту ночь его жены не было дома — она гостила у своих родителей в соседнем оазисе, а он так ее любил, что не хотел оставлять. Поскольку он отдал себя в руки властей, его не приговорили к смерти, а только сослали в Эшураниб.
Когда я спросил, ненавидит ли он Моисея, он отрицательно покачал головой. Вовсе нет. Моисей передал ему великую тайну — открыл, как со своим последним дыханием ты можешь перенести себя во чрево своей жены.
И вот он лежал предо мной. Этот Нефеш-Бешер, этот Ухуас, умирающий, но говорил он о жизни. И совсем не так, как говорят некоторые о том, как их имя будет жить, почитаемое потомками. Нет, сказал он мне, ребенок, которого ты зачинаешь в последние моменты своей жизни, может стать твоим новым телом. Слышать эти произносимые с уверенностью слова из уст тяжело больного человека было незабываемым ощущением. Хоть он и не мог сообщить мне еврейские слова последней молитвы, которую следовало произнести, находясь в теле женщины в тот самый последний момент, однако я был его благодетелем, и он обещал передать мне это знание через свою плоть. Он научил меня, как сделать нечто крайне неприятное, но я исполнил это в ночь после его смерти. Говорить об этом нелегко. Я уже объяснял, как Хер-Ра научил меня, какие свирепые силы можно обрести, поедая плоть других, но то было под покровом ночи, что наступила вслед за днем у Кадеша. Когда отгрызаешь немного от зажаренной конечности, то не спрашиваешь, откуда она взялась, — кровь так же легко смешивается с кровью, как мясо с мясом. Здесь же, однако, тот приятель болел, а теперь умер. И он сказал мне не медлить более чем один день после того, как его не станет. Тогда он сможет послужить мне проводником и без молитвы».
«Какая отвратительная и незабываемая мысль», — сказала Хатфертити, но в голосе ее не было силы. Мененхетет остался невозмутимым. «Я не смог бы, — сказал он, — сделать то, о чем он меня просил, если бы в Эшуранибе меня ожидало хоть что-либо, кроме застарелой тоски. Однако это небольшое блюдо вызывало во мне такое отвращение, что пришлось предпринять много попыток, чтобы проглотить хоть один кусочек. И все же я удержал его в своем желудке. Я не ощутил в себе нового знания, и в то же время чувствовал его — уверенности у меня не было.
Несколько недель спустя после того, как умер Ухуас, его жена сказала мне, что она беременна. Нефеш-Бешера назвали правильно. Определенно, его дух пребывал в ее плоти. Правдой было и то, что ему не удалось столь же хорошо сохранить ее верность. Она так преданно заботилась о нем, что растратила всю свою привязанность к нему. Когда я прочел это в ее глазах, я стал оказывать вдове некоторые знаки внимания. Достаточно скоро она стала моей наложницей.
